Настал день отъезда. Спал Антон Ильич в эту ночь плохо. Едва он начал погружаться в сон, и приятная нега разлилась по его телу, как раздалось громкое комариное «и-и-и» прямо над его ухом. Он перевернулся на другой бок, и только стал снова сладко засыпать, как у лица снова пронзительно засвистело. То чего же противный звук, подумалось Антону Ильичу. Он подтянул одеяло и накрылся с головой. Не прошло и нескольких минут, как от жары он весь покрылся потом. Уснуть в такой духоте было невозможно. Тогда Антон Ильич решил пойти на хитрость. Он оставил открытым лицо и высунул из-под одеяла руку чтобы поймать комара, как только тот окажется рядом. С этой мыслью он стал погружаться в сон, и вскоре снова услышал знакомое «и-и-и». В полудреме Антон Ильич слышал, как комар кружит над его головой. Он старался следить за звуком и как только почувствовал, что комар сел ему на лицо, легонько себя хлопнул. Звук однако не прекращался. Еще не раз Антон Ильич хлопал себя по лбу по уху и по щекам. Не помогало. Под одеялом было невыносимо жарко, сон ушел, и Антон Ильич лежал в каком-то полузабытье, не в силах ни заснуть, ни пробудиться. Решив поймать-таки негодяя, чтобы заснуть наконец спокойно, он стал прислушиваться к комариному свисту, выждал, пока тот не затих у него на лице, и с размаху, что б на этот раз не дать ему уйти, звонко шлепнул себя по щеке. От удара Антон Ильич проснулся окончательно. Он сел в кровати и включил свет. Щека его горела. Мимо него со свистом пролетел комар.
Наутро укусы на лице Антона Ильича распухли, щека покраснела. Вид у него был мрачный и ясно говорил, что шутить он сегодня не намерен. Быть может, поэтому официант, которому Антон Ильич сделал заказ, как всегда, уточнив три своих пожелания, на этот раз выполнил все три пункта. Настроение у Антона Ильича сразу поднялось.
Как обычно, он занимал место за длинным столом на шесть персон, стоящим обособленно, внутри изящной беседки. Перед ним стелился океан, шумный и полноводный. Начался дождь. Отдыхающие, хватая вещи, побежали под навес, и на пляже никого не осталось. Официант прибежал к Антону Ильичу, прикрывая свой поднос вторым, от дождя, подал кофе и забрал грязную посуду. Антон Ильич остался один. Он смотрел, как дождь стеной опускался на океан и на водной глади плясали тысячи веселых фонтанчиков, искрящихся в лучах солнца. От капель дождя его надежно укрывала беседка, и Антон Ильич, сухой, сытый и вполне удовлетворенный отпуском, наслаждался последними минутами пребывания здесь.
Казалось, провожать Антона Ильича вышел весь персонал отеля. То ли убедиться, что придирчивый гость наконец-то уезжает, то ли просто из любопытства, то ли потому что в холл вышел сам управляющий. Он широко раскинул обе руки, собираясь обнять на прощанье дорогого гостя. Антон Ильич сгреб его в охапку, прижал к себе и дружески похлопал по спине, приговаривая:
– Ну уважил, брат, уважил. Спасибо. Спасибо, говорю! Thank you!
А сам подумал, не помять бы его опять нечаянно. Хлипкий все-таки народ эти балийцы.
– Приезжай еще, – говорил тот по-английски.
– Непременно приеду! А как же? Теперь только сюда! Только к вам!
Гости отеля перешептывались между собой, гадая, кого это провожают с такими почестями?
На выходе Антон Ильич шутя выхватил у балийца деревянный молоток, обитый тканью, которым тот ударял в гонг, приветствуя гостей, и, молодецки размахнувшись, жахнул что было мочи. Звук от удара эхом разнесся по округе. Балийцы замерли: никому из чужеземцев до сих пор не дозволялось прикасаться к священному инструменту. Однако управляющий улыбался, как ни в чем ни бывало, и им ничего не оставалось, как делать то же. Сложив руки, они кланялись Антону Ильичу, и в их глазах читался вопрос, мол, какой еще фортель выкинет этот русский мистер?
Управляющий дал знак, вещи Антона Ильича подхватили, и вся кавалькада двинулась к автомобилю. Когда машина тронулась, провожающие гурьбой стояли у дверей и махали руками на прощанье, пока она не скрылась из виду. За ней с лаем бежали собаки.
В субботу Антон Ильич надел костюм и нарядную розовую рубашку в тонкую полоску с двухцветным воротничком и синими перламутровыми пуговицами в тон. Костюм сидел на нем свободнее, чем обычно, все-таки Антон Ильич заметно убавил в весе, а рубашка подчеркивала загорелый цвет лица. Он выглядел постройневшим и отдохнувшим и чувствовал себя также. По дороге он купил большой бело-розовый букет из лилий, роз и альстромерий и вложил в него продававшуюся тут же, на кассе, маленькую открытку без подписи с изображением двух воркующих голубков.
За окном было пасмурно и по-январски морозно. Деревья стояли неподвижно, машин на дорогах было мало, шел редкий снег. А в кабинете Геннадия Петровича было тепло. По комнате разливался яркий свет, то ли от ламп, то ли от самого Антона Ильича, сияющего и вдохновленного.
