10*Это положение [ср.: 23, 277] перекликается с упомянутой выше в тексте идеей равенства вещи сумме ее частей и вполне соответствует выводу, сделанному средневековым грузинским комментатором работы Прокла «Первоосновы теологии» Иоанном Петрици о едином, составленном из частей, но и приобщенном принципу единства, находящемуся выше самой составленности [см.: 84, 42]. Аналогично этому, и для признака вещи, входящего в ее понятие, необходима причастность самой цельности этого понятия [см.: 82, 100]. В работе МБМЛ Лосев также обращается к этой проблеме и дает ее анализ в связи с вопросом о целостности, по-прежнему считая недостаточно обоснованной позицию, ограничивающуюся простым перечислением признаков без учета закона их объединения в само понятие как целое:
«Понятие как совокупность признаков есть, прежде всего, нечто цельное и неделимое. Ясно то, что если в понятии этой неделимости нет, то признаки могут только раздробить его на взаимно дискретные части и таким образом превратить цельное понятие во столько разных и взаимно изолированных понятий, сколько в нем мыслится признаков. Следовательно, понятие как совокупность признаков есть только развитие и расчленение понятия в первичном смысле, понятия как такового, понятия как смысловой индивидуальности, не сводящейся ни на отдельные признаки, ни на их совокупность» [55, 643].
В указанном положении Лосев коренным образом расходится с представителями «традиционной» логики, придерживающимися противоположных взглядов, а именно – известнейший дореволюционный учебник логики Г. Челпанова, выдержавший 9 изданий в царской России и переизданный в 1946 и 1994 гг., который утверждает, что определение понятия (раскрытие содержания понятия) заключается в перечислении его признаков [см.: 105, 40], практически повторяя позицию В. Карпова («Систематическое изложение логики». СПб., 1856) в этом вопросе. (В последующее время указывалось на необходимость перечисления лишь существенных признаков [см.: 3, 32].) Позднее, при комментировании платоновского диалога «Теэтет», Лосев напишет:
«Для того, чтобы отличительный признак вещи характеризовал самое вещь, уже надо знать самое вещь… Приписывать те или иные признаки предмету можно только тогда, когда имеется самый предмет и его точная фиксация в сознании» [85, 2, 474, 476].
Подчеркивая простоту изолированных абстракций, Гегель также указывал на специфику конкретного, состоящую в особом «многообразном соединении» (используя термин Konkretion именно в значении «сращение» по отношению к абстрактным определениям [см.: 24, 25; ср.: 23, 220, 222, 234 – 235]) отвлекаемых сознанием моментов предмета мысли [см.: 10, VI, 270] и предлагал переосмыслить сам принцип абстрагирующей деятельности с тем, чтобы не допустить разрушения исследуемого мыслью конкретного целого [см.: 10, VI, 18; V, 33]. Только таким образом, по Гегелю, складывается спекулятивное мыслительно-созерцательное отношение к предмету мысли в его конкретности, свободное не только от субъективизма, но и от абстрактной неполноты и препятствующее преувеличению значимости изолированных сторон [см.: 24, 54 – 55]. Общее направление движения мысли предусматривает возвращение к предмету после первичных отвлечений, но самым существенным все же остается вопрос – каким образом сохранить конкретность предмета? Предположив, что обобщение происходит именно исключением и стиранием всех особенностей, придется констатировать не только снижение познавательной значимости полученного общего понятия, но и потерю возможности для мыслительного движения двигаться в обратном направлении, так как складывается ситуация, при которой
«общее беднее частного именно теми признаками, которых оно лишено и которые имеются у последнего» [102, 354].
