– Девоньки, а вот обижать подруженек своих, односельчанок, ой! плохонько. – тётя Соня взметнула над картами рукавами в кружавчиках. – К Оленьке нашей и так судьбинушка задком поворачивается. Олежка-то твой, Оленька, уж договаривается с областными властями, чтобы судили тебя за разврат и моральное разложение сплоченного советского коллектива. А это пять лет колонии, не менее. Вот карты как легли, сама гляди. Это Олежка твой, валет крестовый с бубновым королем толкуют. А рядом, вишь ты, карта лежит, дама червонная. Ты, значит. И тут же рядом крестовая шестерка и два короля, пиковый да крестовый. Это надзиратели возле клетки твоей, возле шестерки. Но не всё это ещё. Тут вот болезнь тебе идет тяжелая венерическая, почти неизлечимая. Вот от этого бубнового валета. Видишь, миленькая? Сбывается мой расклад карточный всегда. У тебя, гляди на эти три десятки, через три раза по десять дней всё и сподобится. Месяц, в общем.
Ольга Николаева сперва рот-то открыла, чтобы возмутиться. Мол, живу, как хочу и с тем же Олежкой сама договорилась, что каждый сам по себе. Но тут же притихла, закрыла рот и стала нервно мять пальцы свои. Она глядела на тётю Соню и в глазах её увидела глубоко скрытую звериную злобу. Может, и почудилось ей, но спина её похолодела и пот на лбу выступил. Она соскочила со стула, заплакала, схватила пальто с вешалки и хлопнула дверью. Убежала. Куда – не известно.
Тихо стало в комнате. Софья Максимовна неслышно собрала карты в колоду и только Завьялова Нинка хмыкнула, глотнула наливки из маленького бокала и стала громко жевать плюшку.
– А вот тебе бы, Ниночка родненькая, я погадала бы на иголке.
– Это как? – спросила Нинка, дожевывая плюшку.
– А вот как, – тётя Соня достала из комода фотографию групповую. Человек сорок сфотографировались осенью возле конторы на Празднике урожая. Достала и положила в центр стола на пустое место. Вынула иголку из розовой подушечки на стене. – Я сейчас её раскалю на свеченьке восковой и заговорю иголочку-то. А потом сверху на фотокарточку брошу остриём. Вот в кого воткнется иголочка заговоренная, того ты и должна соблазнить так, чтобы все узнали. Тогда и счастье к тебе придет. И болезнь твоя почечная исчезнет.
– А откуда знаете вы про почки мои? – отшатнулась Нинка и страх отскочил от сжавшихся губ её, и разлетелся по комнате, задев всех женщин.
– Я всё знаю про всех, миленькая моя девочка, – грустно сказала Софья Максимовна. – Такую награду господь наш Иисус дал мне за веру верную в милость и праведность его.
Тут все вспомнили, что есть в доме Данилкиных комната, куда тётя Соня не разрешает заходить никому. Даже Григорию Ильичу. А Светка Резниченко, трактористка, года два назад как-то исхитрилась незаметно туда заглянуть. Так вся комната, рассказала она всем знакомым, была в чёрном полотне. И окна затянуты им же. Кругом разные свечки горят. Круглые, квадратные, длинные церковные и простые стеариновые. А по стенам десятки икон в рамках золоченых. Но самое страшное – так это огромный чурбак посреди комнаты. А в него воткнут топор и десяток ножей вокруг того топора. Девки выслушали и единогласно постановили, что тётя Соня – не простой человек. Она разговаривает с богом, святыми и силой нечистой. А плаха с топором и ножами – ведьмины инструменты. Ударит после молитвы она ножом в плаху и видит, что хочет. Про людей и вообще про будущее. И изменять может жизнь каждого из совхоза, как ей захочется. Такая вот сложилась про жену Данилкина легенда. Хотя, честно говоря, вреда Софья Максимовна пока никому не причинила явного. Но боялись ей все равно. Женщины только. Мужикам как-то поровну всё колдовское. Им самогон дай, бабу хорошую, работы побольше и рыбалку удачную. Потому, что мужики – народ попроще душой, примитивнее.
– Ну, трогай иголочку, дунь на неё аккуратненько, – тётя Соня протянула иголку
Нинке. Та дотронулась и дунула на остриё. Данилкина пошептала что-то игле, подняла её высоко над фотокарточкой и отпустила. Игла чуть слышно ткнулась в чьё-то лицо. Нинка взяла снимок и охнула.
– Блин, это же наш врач. Ипатов это. Так он женат. Двое детей. Живут по-людски. На хрена людям жизнь ломать?
– А я разве тебя заставляю, девочка ты моя славненькая? – Софья Максимовна всплеснула руками и кружева на рукавах заиграли переливами солнца, лезшего лучами в комнату. – Это иголочка велит. Я-то сама против. Но не выполнить просьбу иголочки, молитвой заговоренной – грех тяжкий. Тут всё может быть. И болезни, и в судьбе трещинки да перевёртыши. Тут тебе самой, Ниночка, белочка моя, думать надо.
– А вы тётя Соня, конечно знаете кто Петра Стаценко убил. И куда Нина Костомарова делась, – убежденно прошептала Вера Шапорева, завскладом продовольственным.
– Знаю, дорогуша, знаю. И мысленно вывожу нашу милицию на правильные версии. Вот сегодня уже я навела их точно. Хотя приедут они только через два часа.
В это мгновение за дверью зашаркали валенки о половик и кто-то постучал в косяк.
– Открыто! – крикнула Ира Чалая.
