– И ночь, блин! – поёжился от воспоминаний Малович. – Отскакивали днём незаметно по очереди. Жен поздравили, сестер, матерей. И незаметно возвращались. Да ладно. Привыкли давно. Короче, сегодня отдыхаем, а с утреца начнем. Костомаров-то в совхозе?
– А чего, с него сразу и начнёте? – Чалый почесал в затылке. – Тогда надо ему сказать, чтобы никуда не пошел случаем.
– Ну, скажи пойди. Пусть сидит, ждёт. Хотя мы сперва сходим в вашу зону неблагополучную. На выселки. Надо там проверить кое-что. – Тихонов взял портфель под мышку. – А сегодня, конечно, надо чуток расслабиться.
– Вот это дело! – обрадовался Данилкин, директор. Идите ко мне в кабинет, а я распоряжусь тут пока, чтобы всё по высшему классу подогнали нам через полчасика.
И сорока минут не прошло, как Малович Александр Павлович первый тост поднял. За женщин, естественно.
– Лучше позже, чем грех брать на душу, совсем не поздравить ваших. У вас ведь тоже замечательные женщины?
– Обижаешь, начальник! – поднял стакан Чалый Серёга. – Везде всё женщины прекрасны. Ваши, наши, африканские. Получше нас. Точно говорю.
Выпили за женщин. Потом за службу милицейскую. За сельское хозяйство тоже. За Родину, за будущее без войн, голода и преступников. После чего стало жарко, уютно и спокойно. Потянуло на душевные разговоры, в основном на воспоминания. Малович и Тихонов закреплены были за Кайдарунским районом с пятьдесят восьмого года. Работы у них только по одному корчагинскому совхозу было тогда столько, что приезжали они по вызову бледные, но с красными глазами. Потому, что не успевали отписаться по преступлению в одном селе, отоспаться не успевали, а начальство засылало их уже в другое хозяйство. И пока они там работали, директору звонили из УВД и передавали через него Маловичу, чтобы они там сворачивались и срочно летели в тот же «корчагинский», например.
– Эх, мать иху так да эдак, бандюганов залётных! – добродушно ковырнул память свою капитан Малович. – Это ж как началось повальное переселение народов на целину, так я как раз женился. И ведь только чудом не развелся, мля! Меня ж дома вообще почти не было. Как мы с Зинкой ухитрились сына родить – фантастика. Он как вроде святым духом зачат был. Я-то дома ночевал чуть ли не раз в месяц. А то, блин, или в кабинете, или в совхозе каком. Лейтенант – он же в милиции лучший мальчик на побегушках. Фигаро здесь, Фигаро там!
– Ну! – подхватил Тихонов Володя, старлей. – А сидели бы в кабинете, щёки надували, то давно уже ты, Сашка, был бы минимально подполковником. А я, глядишь, майором. А так мы свои звания прокукарекали на дорогах из села в село. Про нас и вспоминали-то в Управлении, когда мы дела готовые на подпись носили начальникам. Много, бляха, работёнки было. Просто невпротык.
– У тебя вот, Гриша, сколько убийств было в хозяйстве с пятьдесят седьмого? – Малович налил всем. Выпили. Закусили колбасой и капустой квашеной. Софья Максимовна Данилкина погреб прямо в доме имела. Потому сохранилось всё в жуткий мороз. – Да не считай, сам скажу. Ровно сорок за десять лет. Это, выходит, по четыре в год. Если поровну делить. Но вот, я помню, с пятьдесят восьмого по шестьдесят первый мы с Вовкой лично раскрыли двадцать. Во, мрак был! Бандит на бандите сидел и бандитом погонял. Как их всех сюда снесло? Каким ветром? Изнасилований, помню, в те годы было – жуть просто. А грабежи? А домушники что творили!
– Мы, Григорий, тогда натурально на тебя косились, – засмеялся Тихонов. -Думали, что ты специально сюда дешевую рабсилу собрал, да просчитался. Не тех выбирал. Молодые были, не понимали многого.
– Это только через пару лет дошло до нас, что целина позвала сюда не только патриотов-комсомольцев, – разжевывая сочную капусту, вспоминал Александр Павлович Малович. – Их реально меньше половины было. А отребье всякое, нагадившее у себя на родине, да блатата после отсидки, да вольно-поселенцы после условно-досрочного, плюс ханыги неприкаянные, да с ними пьянь бездомная, алименщики тоже. Ой, и не переберешь всех! Вот работёнки нам дали они! Сдуреть можно.
– Ну, это ж не только у нас такой бардак был. Вся целина от них стонала, покуда вы всё это дерьмо не разгребли. А ведь разгребали без продыха лет пять, да? – директор Данилкин налил водки хорошей в четыре стакана.
– Ну, где-то так, – согласился Малович. – А сейчас другой совсем коленкор. У нас теперь даже выходные есть.
– Сейчас тихо стало. Да,– Чалый чокнулся со всеми и выпил первым. – Убийства редкость теперь. Наше так прямо уникальное. Неожиданное. Случайное, точнее. А воровать вообще перестали. Разбоев нет. Хулиганство, конечно, осталось. Пьём много. Ну, по пьянке-то и тянет на подвиги.
– Ты, Серёга, нам, конечно сильно жизнь облегчаешь. Держишь народ, – Тихонов похлопал Чалого по огромной спине. Но гляди, сам не попади опять. Три ходки для неформального порядочного лидера народного – это уже много. Хорошо, что не все знают. Но больше – упаси тебя этот самый! В которого сейчас неприлично верить.
