– Не… – Чалый Серёга протянул руку Маловичу, потом Тихонову. – Слово мужчины. Я ж подрос, ребята. Сороковник скоро отметим. Приедете?
– Прилетим!– засмеялся Малович. – Тебе верю. Ты жизнь понял.
Дело к вечеру шло, а разговор только начался. И сидели они, перебрасываясь воспоминаниями, мыслями о будущем, о политике и надеждах на колективный социалистический разум. Потом и ночь пришла. Синяя и сырая.
А закончили отдыхать ближе к трём. Да и водка больше не лезла.
– Что, по койкам?– спросил Данилкин, директор.
– Ну, пора, конечно. Хорошо посидели. Передохнули красиво. От души, – Малович поднялся, да и остальные вслед за ним.
– Ночевать у меня будете. Не против? – спросил директор.
– Царский вариант – переночевать в покоях главы маленького государства, – Обнял директора Тихонов. – А завтра обойдем с утра блатную сторонку вашу и к Костомарову. И вы приходите к нему. Поговорим. Что-то нам подсказывает…Ну, ладно, завтра и посмотрим.
Вот после этих слов все с трудом выпили отвальную, да разошлись. Хороший день хорошо и закончился.
***
Утром к Чалому Сергею в окно постучал Артемьев Игорёк. Восьми ещё не было. Чалый отодвинул занавеску.Увидел растерянную рожу Артемьева и в трусах вышел на крыльцо.
– Это самое… – Игорёк подал руку и испуганно огляделся по сторонам, хотя пусто было на улицах. Для дел ещё не пришло время. – Мусора вроде вчера приехали. Ты спрячь меня, Серёга, куда подальше. Это они меня вязать приехали.
Чалый выдохнул.
– Блин, я подумал, помер кто-нибудь после пьянки восьмого. Так нажрались, что и до инфаркта недалече. А чего им тебя, дурня, вязать? На кой хрен ты им сдался?
– Я ж с Петькой тогда дрался. Они, видать, покумекали, да придумали, что я его добить захотел. Пьяные же были.
– Иди спи. Соскочил… – Чалый Серёга зевнул и пошел домой досыпать. Если получится. – Они тебя ещё в прошлый раз из подозреваемых вычеркнули. Там мои показания есть. Я тебя полумёртвого домой затащил на верёвке. Ты после этой драки ещё день, как минимум, муху бы не пришлёпнул. Ты сам был почти труп. Они мне верят. Иди, спи. Мы тут разберёмся. Они меня и Данилкина в бригаду следственную взяли помощниками.
Игорёк сначала недоверчиво, а потом восторженно поглядел вслед закрывающему дверь Чалому и, подпрыгивая, размахивая руками, как ребенок, побежал к своему дому, где не было ни жены, ни любовницы, ни кошки. Даже телевизора не имел Игорёк. Но зато это был его собственный дом, из которого его, наверное, никто никуда не заберёт.
Чалый так и не смог задремать. Покрутился в кровати полчаса, потом оделся и
вышел. Взял у стены сарая лопату и оставшийся от вчерашнего тепла крохотный слой серого в дырочках снега за час вынес и выбросил за забор.
От дома Данилкина донеслись звуки непослушного стартёра, который тужился, но никак не мог запустить движок ГаЗика.
– Да не души ты его так! – кричал в кабину Малович. – Аккумулятор накроется. Будешь тогда толкать. А я рулить.
– Ну, ясное солнце! – громко соглашался Тихонов.– Ты капитан. Старший по званию. Имеешь право унизить нижний чин. Простого советского старлея. Но мне в апреле тоже капитана обещают. На равных будем. Ух, тогда отосплюсь я на тебе, Шурка!
Тут дряхлая машина всхлипнула, покашляла малость и движок заработал ровно, как вчера купленный. Свежий воздух верхом на лёгком ветерке долетел до двора Серёгиного и слегка да ненадолго омрачил нежный дух весны вонью восьмидесятого, добротно этилированного бензина с хорошей порцией свинца. Чалый чихнул и пошел переодеваться. За полчаса милиционеры вчера обещали что-то там прояснить на территории, занятой отребьем всяким и подъехать к конторе. С десяти надо было начинать следствие. И насколько затянется оно, никто понятия не имел.
С крыш лилась вода. Лёд таял медленнее, чем снег. Собаки, которых по случаю потепления торжественно отстегнули от цепей на время, носились сплоченными группами по дорогам, забегая во все дворы. Они нюхали всё подряд, обнюхивали друг друга попутно, а кобели поднимали ногу на всё, что попадалось на бегу, и было повыше самих псов. На крышах и заборах, возвышаясь над ненавистными собаками и прекрасным весенним тёплым окружающим миром, сложившись в мягкие шерстяные комки, расположились разномастные кошки. По двору Толяна Кравчука гуляли курицы с петухом, шагающим впереди. Толян в почти пятидесятиградусный мороз перенёс их в дом и жил с ними почти два месяца. Спас куриц.
– Ты, Толян, уже должен классически кукарекать. Петух за зиму не учил тебя, что ли? – хихикал над Кравчуком Валечка Савостьянов.
– И яйца нести! – добавлял, захлёбываясь хохотом, Кирюха Мостовой.
– Вот ты дурной, Кирилл! – весело отбрёхивался Кравчук. – А я что ношу почти сорок лет?
