В снятой Вадимом Петербургской квартире оставались слуги, он продолжил платить за аренду, даже уехав из города. Его прибытию если и удивились, то не сильно. Личные вещи остались на своих местах в спальне и кабинете. Вадим проверил тайники, прежде чем пошел в комнату Ефима. Старый солдат не возил с собой много вещей, собрав скромные пожитки с собой на Кавказ. Но даже так, в комнате чувствовались остатки присутствия верного денщика. Вадим замер в дверях, осматривая скромную кровать и сундук Ефима. Он не пользовался шкафами или тумбочками, предпочитая скромный крестьянский быт.
— Ладно, — скрипнул зубами Вадим и пошел работать в кабинет, устроив Егеря в гостевой. Следующий день уже был плотно расписан по каждой минуте.
В скромной квартире на пару комнат бегал откормленный кот. Он несколько раз поскреб в закрытую дверь спальни, громко мяукнул и улегся на полу. В спальне, на широкой кровати тихо спала девушка в ночнушке, укрытая теплым одеялом. Рядом лежал Михаил Захарченко и смотрел в потолок. От созерцания маленькой трещины, к которой крался домовый паук, его отвлек забарабанивший по узкому окну дождь.
Захарченко накинул рубашку, пальто, застегнул ремень с револьверами и вышел подышать воздухом, разбудив кота.
Дверь подъезда выходила в уютный дворик без излишеств. Скромненькие полуболкончики с чугунными перилами нависали над большой лужей в центре, которая собралась из-за забитого мусором стока.
— Миша, — из проулка в сторону проспекта донесся тихий женский голос.
Захарченко медленно-медленно повернул голову в сторону темного проулка и выдохнул облачко пара.
— Миша, — голос звал тихо, но настойчиво.
От подувшего ветра заскрипел единственный во дворе фонарь, который висел над спуском в лавку. Нехорошо так заскрипел. Противненько. По разумению Захарченко, который положил руку на револьвер, за такой несмазанный фонарь люди должны получать… похвалу, чтобы потом ходили по улицам и светили прохожим фонарями под глазами.
— Кто там? — Захарченко шмыгнул носом и перешагнул лужу. Он тихо взвел револьвер и расстегнул вторую кобуру.
— Я это, Миша, я, — голос из чисто женского перешел в завышенный мужской.
Из тени проулка сначала показалось пузо, а потом и толстая рожа. Дождевая капля упала Захарченко на лоб и неудачно скатилась по неморгающему глазу, в котором отразился мерзкий силуэт Седого. Пузатый бандит с бледной, как у утопленника кожей миролюбиво улыбался, пока дождь барабанил по его второму подбородку, капая на растянутый сюртук.
— Не узнал?
— Ты же умер, — прошептал Захарченко в ответ, — я сам тебя убил…
— Ну-у-у-у, как видишь, — развел руками Седой.
— Это можно исправить, — Михаил вскинул револьвер.
Выстрелы загремели, прежде чем Седой успел сказать хоть слово. Бандит покачнулся и неуверенно отошел на пару шагов, снова погрузившись во тьму проулка. Револьвер в руке Захарченко щелкнул бойком по пустой гильзе. Белый дым сдувало в сторону подъезда. Прогремело шесть выстрелов, а бандит так и не упал.
— Зря, могли бы поговорить спокойно, — на уровне глаз Седого во тьме загорелась пара голубых огоньков.
Захарченко отступил и пригнулся. Над его головой, как кнут, мелькнуло полупрозрачное щупальце, звонко щелкнув в воздухе. Михаил прыгнул к стене и перекатился через лужу, когда второй удар щупальцем выбил искры из брусчатки за ним.
— Шустрый!
Михаил не ответил, выхватил из кобуру второй револьвер и выстрелил не вставая. Захарченко разрядил все шесть выстрелов прямо между огоньками во тьме. И ничего. Ни звука рикошета, ни сдавленных криков от врага. Из тьмы ударило щупальце, которое схватило Михаила за плечо и потащило к проулку. Седой не стал выходить на свет полностью, только показал нос и дыхнул Захарченко в лицо недельным перегаром и затхлой гнилью.
— Мне нужно поговорить с твоим начальником, — прошептал Седой и принюхался к Михаилу, как повар нюхает обед перед подачей на стол.
— Гори в аду, — Захарченко дернул рукой, доставая короткоствольный револьвер из внутреннего кармана пальто. Короткий ствол уперся в мягкое пузо и выплюнул тяжелую пулю, которая продырявила пуговицу, оставила обгоревшую дырку в сюртуке и рубашке, и завязла как комар в смоле. Вторая, третья и все оставшиеся пули прошли в полупрозрачное пузо Седого, оставляя тонкие дорожки из пузырьков, прежде чем остановиться.
— Говорю же, зря! — Седой тряхнул рукой-щупальцем и с размаху ударил Михаилом об стенку. В ключицу Захарченко слабо хрустнуло. Он соскользнул по стене дома.
— Передай послание, что я просто хочу поговорить, — Седой поклонился и пошел в сторону проспекта. Прежде чем скрыться из виду, он тряхнул ногой, как смахивают воду с обуви, и на землю посыпались свинцовые пули Уманского. До Михаила донеслись крики и свистки растревоженных выстрелами околоточников. Захарченко болезненно застонал, цепляясь здоровой рукой за стенку, чтобы подняться, но укол боли отдался по всему телу с такой силой, что ему пришлось лечь обратно на землю.
