Она протянула мне книгу, лежащую на столе, и я прочел на обложке заголовок: «Замок с привидениями». Когда я отложил книгу, она спросила:
— Как вы думаете, это может заинтересовать издателей?
— Надеюсь… Впрочем, ничего определенного я сказать не могу. Вы, наверно, знаете, что нас интересует теперь другая литература…
Она повела плечами и усмехнулась:
— Дай вам бог найти ее…
Мы закурили. Старик на кровати зашевелился, приподнялся и закурил, держа сигарету восковыми дрожащими пальцами. Я вспомнил, что у реки меня ждут Гынжи. Надо поскорее перейти к делу. Но в теперешней ситуации это было бы бестактно, и я сказал:
— Давненько мы с вами не виделись, госпожа Галбену…
Она затянулась, не спеша выпустила дым из ноздрей, потом вдруг весело рассмеялась и заметила:
— Да, много воды утекло с тех пор. В последний раз мы виделись в тот год, когда в меня влюбился профессор Сэвинаш. Вы были тогда еще совсем молодым человеком… Да, да, очень молодым.
— Да, я был молод.
— А вам известно, что я все же вышла замуж за Сэвинаша?
Она снова рассмеялась. Я тоже рассмеялся и спросил:
— И как долго продержался господин профессор?
— Бедняга. Неполных три месяца.
— Не удивительно… Он был хилым.
— Да, мне не везло — все мои мужья были хилыми. Штефи был слабенький и Мити… Таким же оказался и Сэвинаш.
Я напряг память и увидел ее на Каля Викторией лет тридцать с лишним назад. Она шла рука об руку с профессором теологии Сэвинашем. Она была еще хороша собой, элегантная молодая дама, пожалуй слишком рослая, но многим она именно поэтому казалась особенно пленительной. Потом она опубликовала книгу — я видел ее в витринах книжных магазинов, — в которой были рассказаны подробности драмы, происшедшей вот в этом самом доме, где я нахожусь сейчас. Ценители женщин оборачивались, когда она проходила мимо, некоторые пожирали ее жадными глазами — слава придавала ей особую прелесть, слава роковой женщины, из-за которой погибли двое. Даже не один, а двое…
Ее хриплый, но все еще жеманный голос вернул меня к действительности:
— Мне всегда было трудно с мужчинами… Думаю, что они меня не понимали.
И она вдруг стала рассказывать, как во время недавно закончившейся войны все офицеры, которым пришлось по дороге на фронт или с фронта заночевать в ее доме, все — от младших лейтенантов до генералов — падали перед нею на колени и домогались ее любви… Потом она столь же неожиданно перешла к другой теме и стала рассказывать о своем винограднике и о том, что крестьяне выдвигают теперь немыслимые требования и отказываются работать.
Я наконец попробовал переменить разговор и сказал:
— Значит, это ваш отец, мадам Александрина… Я не думал…
— Вы не думали, что он еще жив? Вполне понятно, ему скоро исполнится сто лет. Но ведь он из рода Галбену. Мы все такие. Такими были и наши предки — мы крепкие люди и живем долго, очень долго. Вот и я… ведь мне уже исполнилось… — Она вовремя спохватилась, улыбнулась и продолжала: — Мне уже исполнилось… двадцать лет…
— Женщины не имеют возраста…
— Вы это говорите в шутку. Но поверьте — это правда. У женщин нет возраста… Женская душа не имеет возраста. Я глубоко убеждена, что женская душа никогда не стареет.
Мы снова помолчали. Потом она вдруг заговорила по-английски и в самых церемонных выражениях извинилась, что не может угостить меня чашкой кофе. Кофе теперь не достать. Впрочем, не только кофе. Говорят, после выборов, особенно если победят коммунисты, будет еще хуже. Ходят слухи об экспроприации всей частной собственности.
Она, по-видимому, ждала, чтобы я опроверг этот слух, но я молчал. И она продолжала:
— Угощу вас вареньем, господин коммунист. Виноградным вареньем, которое я сама варила, вот этими руками. Руками, которыми я пишу стихи… Миру они еще не известны, никто еще их не читал…
Я невольно посмотрел на ее руки. По сравнению с лицом и фигурой они еще были красивы — пальцы все еще были тонкими и нежными… Я не удивился. Я давно привык к таким неожиданностям. Они всегда казались мне проявлением бездушной жестокости природы.
— По-вашему, я сильно изменилась? — спросила она.
— Пожалуй… кое в чем вы изменились…
Она улыбнулась:
— Кое в чем? Не знаю, что вы имеете в виду, уважаемый господин — извините, что не называю вас товарищем, — но если вы хотите знать мое мнение, то я убеждена, что от прежней женщины осталось только сердце… и руки, может быть. Больше ничего не осталось… Да, да, природа насмешлива… Но сердце мое не изменилось. И душа. И я по-прежнему пишу стихи. Пишу их только для себя. Для самой себя. Для своей души…
Я спросил себя, зачем здесь сижу? Что мне нужно в доме этого привидения? Неужели мне хочется выслушать ее исповедь, еще одну исповедь странной и некогда знаменитой женщины? Но теперь не время. Давно пора перейти к делу, которое привело меня сюда. И я рассказал ей о нашем затруднении.
— Не беспокойтесь, господин депутат! Я помогу вам. Но сначала кое-что вам покажу. Думаю, это будет интересно.
