Если уж совсем откровенно, то работа с Керенским была серьезным испытанием для нервов. От него постоянно приходилось ждать каких-нибудь сюрпризов. Уж больно он любил эффектные жесты и в жертву красоте с легкостью приносил практические задачи. Меня он первым делом обвинил в мошенничестве, уличив в том, что ополчение состоит на довольствии, как по военному ведомству, так и по линии МВД. Причем, сделал это публично, вызвав на совещание в своем министерстве. Пришлось подчеркнуто нудным тоном разъяснять, что часть ополчения несет службу в милиции, а часть в добровольческих подразделениях Красной Гвардии, которая по договоренности с армейским командованием готовится к отправке на фронт. Керенский сразу перестал изображать Наполеона, вынул руку из-за отворота френча, уселся за стол и сменил тему, как ни в чем не бывало.
В целом для ополчения все оставалось по-прежнему, хотя и приходилось постоянно отбиваться от внезапных "гениальных" идей министра. Алексеев поначалу воспринял назначение с воодушевлением. Оно и понятно, если учесть, что успел наворотить в армии Гучков. Мало того, что "приказ номер один" практически лишил армию управляемости, так министр еще и затеял большую чистку генералитета. Из армии изгонялись "заведомо неспособные" генералы. По каким критериям определялась "неспособность", никто объяснить не мог, но то, что в первую очередь увольняли всех сопротивлявшихся разложению армии, было очевидно. Гучков в таких генералах видел исключительно контрреволюционный элемент. Так что, как только Керенский занял пост министра, Алексеев бросился к нему с планом восстановления порядка в армии.
Зря он это сделал. Керенский все его идеи отверг, и сворачивать демократизацию армии отказался. Более того, запланированное еще при царе наступление, которое генералитет, осознавая состояние армии, всячески оттягивал, было твердо назначено на июнь. Алексеев, видимо уже впав в отчаянье, уперся и в конце мая был снят с должности. Вместо него главнокомандующим назначили популярного после прошлогоднего наступления Брусилова.
Новый главнокомандующий никакого интереса к ополчению вообще и ко мне в частности не проявил. Зато затеянное Алексеевым с моей подачи строительство бронепоездов резко форсировал, для чего конструкцию их упростили.
Откровенно говоря, если бы армейцы приняли мой проект без изменений, то к началу наступления могли бы получить десяток, а то и не один артиллерийский поездов. Однако те не искали легких путей и к каждому поезду, кроме пары двухорудийных платфор, решили добавить по два штурмовых вагона. Вагон это выглядел устрашающе. Во внешнем конце его располагалась низкая башня с трехдюймовкой. Низкой ее сделали, чтобы прямо за ней вторым этажом воткнуть в торцевую стенку вагона два спонсона с пулеметами. Борта тоже были истыканы пулеметами, ну, а ближе к другому краю вагона конструктора нарисовали еще одну полноценную орудийную башню. Эту башню еще Алексеев потребовал заменить на пулеметную. Брусилов, приказал убрать спонсоны и сократить количество бортовых пулеметов, после чего вагон перестал выглядеть как ужас из стимпанковской фантастики и стал походить на нормальный бронепоезд. К началу наступления их успели направить на фронт семь штук.
Отправку на фронт ополчения задержали, что меня напрягло. Стало ясно, что нас хотят бросить в бой при большом наступлении. Как выглядит наступление местного значения, я видел своими глазами и бросать необстрелянных бойцов в мясорубку не хотел совершенно. Мне этот отряд обкатать в деле было надо, а не положить во славу Временного правительства. Так что я потребовал встречи с Брусиловым.
Брусилов демонстрировать свою важность не стал и принял меня в тот же день. Разговор получился несколько сумбурным.
— Вы правы, поручик, ваш отряд, действительно планируется использовать в наступлении. Но я решительно не понимаю, почему Вы подозреваете командование в желании нерационально использовать его в боях.
Ну да, вот так обтекаемо я и высказал свои подозрения. Не мог же я прямо в лоб главнокомандующему заявить, что подозреваю его в предательстве.
— Потому что отряд состоит из необстрелянных новобранцев. Разве не логичнее отправить его на фронт заранее, чтобы люди обвыклись и к началу наступления были уже полноценным подразделением?
— И в этом Вы правы, но решение задержать отправку принял министр.
— Он как-то обосновал это решение?
— Да, он планирует отправить ваш отряд вместе с еще одним добровольческим батальоном, который еще не сформирован. Я не узнавал подробностей.
В этом я Брусилову поверил. Какой-то батальон, да еще из новонабранных штафирок, явно был за пределами его интересов. Я поднял вопрос о тактике применения отряда и был заверен, что никто не собирается использовать его для прорыва обороны противника. Всем, мол, очевидно, что бронеавтомобили просто не проедут по перепаханной снарядами земле.
