Франсуа закончил приготовления к своему 500-летию через неделю после своего 499-го Дня Рождения и на целый год стал Великим Герцогом Барбадосом, с легкостью разобравшись как со своими не самыми маленькими владениями, так и с Большим Советом, своими успехами вызывая яростный огонь в глазах Императора все чаще и чаще. Теперь, зная правду, он замечал то, на что годами закрывал глаза. Франсуа видел, что чем меньше оставалось времени до его совершеннолетия, тем сложнее было Дариусу контролировать свои желания. Он включился в игру, делая все, чтобы помочь ему в этом и не допустить непоправимого. Побег и дальнейшая жизнь в роли вечного беглеца могла состояться только в том случае, если Франсуа станет настоящим Великим Герцогом, получит вторую ипостась и все знания и власть, что она дает. И останется на свободе до самого конца. Он взял себя в руки и принялся за дело, чувствуя молчаливое одобрение Императора, ослабившего невидимый поводок на его шее и отпустившего порезвиться напоследок: ударился в страшный загул, трахая всех демонов подряд, не обращая внимания на деньги, социальное положение или личные предпочтения. Проводил в чужих постелях большую часть ночей, появляясь у себя только ближе к обеду. Занимался делами Герцогства, уезжая к себе в замок так часто, как только позволял ему Дариус. Всеми силами помогал тем, кто заваливал Императора делами и проблемами, отвлекая его от себя, выматывая чужими руками так, чтобы погасить любые желания. Подсовывал в его постель самых красивых любовников из своей обширной коллекции, иногда притаскивая их из других миров. Все что угодно, лишь бы не видеть яростный огонь в глазах Дариуса, вспыхивающий каждый раз, когда Франсуа входил в его кабинет или просто попадался навстречу в длинных переходах Императорского замка.
В ночь своего 500-летия Франсуа был готов ко всему. К тому, что Император умрет, к тому, что покушение провалится и ему придется бежать. И даже к тому, что ему доведется покончить с собой. Теоретически, конечно, но он предпочитал тешить себя иллюзией, что сможет это сделать. Франсуа был готов ко всему, кроме одного: того, что его трансформация пойдет не так, как полагается. Он не смог отговорить Дариуса от проведения официальной церемонии, полагающейся Великому Герцогу, а потому боль настигла его стоящим посреди древнего зала в одной из башен дворца, одетого лишь в традиционную дурацкую тряпку на бедрах. Двадцать Великих Герцогов, Наследник и Император стояли по кругу на своих местах в десяти метрах от него и пожирали его глазами. Целовали и облизывали, брали в рот и насиловали всеми известными им способами, даже не пытаясь скрывать свои мысли. Он видел это на их страшных демонических мордах, чувствовал всем своим существом. Как и нарастающее бешенство и яростную ревность Императора.
Боль накрыла его и вывернула наизнанку, бросая на пол и заставляя выгибаться в мучительном стоне. Тело горело и разрывалось на части между желанием остаться, разгораясь костром посреди темного зала, и унестись отсюда прочь, шквальным ветром разбивая витражи на стеклах и обретая свободу. Огонь и ветер бились в нем, срывая голос, выворачивая мышцы, заставляя рвать себя на части руками. Сколько он корчился? Умирал и оживал снова? Этого он не узнает никогда. Франсуа пришел в себя только один раз, когда сквозь дикую боль почувствовал почти сломавшие ему подбородок пальцы Императора.
— Поцелуй меня! Прямо сейчас! И тебе сразу станет легче. Ну же! Моя кровь даст тебе силы жить дальше.
— Нет, — выдавил он между двумя огненными шквалами, но Дариус был неумолим.
— Да, мой мальчик. Да.
Уверенный голос, желание выжить во что бы то ни стало, ужасная боль и полная потеря ориентации сделали свое дело, и он сдался, смутно понимая, что совершил непоправимую ошибку. Разлепил губы, чтобы ответить, но Дариус все понял и так. Подхватил его на руки и впился в него таким жадным поцелуем, что боль от него затмила все на свете. Не такие уж большие клыки порвали губы Франсуа, язык устроил бойню во рту, и он из последних сил сжал его зубами, прокусывая почти насквозь. Это залило его горло кровью и успокоило Дариуса. Успокоило, но не оторвало. Франсуа скрутила новая волна, но Императора это волновало мало. Он продолжал целовать его, не отрываясь, не обращая внимания на замерших от удивления демонов и на судороги боли, сотрясающие прекрасное тело потерявшего сознание Бастарда.
Франсуа очнулся от того, что в его душе запел ветер. Он рассмеялся, закрутил себя в вихре и выбросил из своей души боль, страх и ненависть, наполняя себя любовью и радостью. Метнулся прочь, туда, где темнело звездное небо, светила луна и где его ждала свобода. Свобода и бесконечный простор, в котором можно было потеряться навеки. Но огонь остановил порыв, укоризненно взрываясь языками пламени в сердце. Зачем нужна пустота, когда есть то, что можно согреть, раскрасить оранжево-красными всполохами страсти и жаркими чувствами? Огонь и ветер вцепились друг в друга и сплелись в одно, закручиваясь в теплый искрящийся вихрь в центре зала.
