Надин Леблан принадлежала к старинной семье, давно обосновавшейся в городе, и в этом году дебютировала в обществе, проведя двенадцать лет в строгой монастырской школе, где, по ее словам, научилась говорить по-французски, врать, курить, ругаться на двух языках и удирать на улицу через окно третьего этажа. Я, толковала девушка Самуилу, наслаждаюсь каждой минутой свободы, которую беру с боем, перед лицом бессильного негодования родителей. «Я независима», – заявляла она. На самом деле это было не так: она полностью зависела от семьи, но уже не спрашивала разрешения и делала все, что хотела. После окончания школы девушки ее социального класса появлялись в обществе – на танцах, концертах, пикниках, прогулках верхом или на лодках, – чтобы их разглядели и назначили цену на матримониальном рынке. Семьи прилагали все старания, чтобы показать свои возможности, связи, богатство, а дебютантки блистали в свете, одетые по моде, притворяясь более добродетельными и скромными, чем были на самом деле. Погоня за женихами изматывала юных леди: следовало выйти замуж до двадцати пяти, чтобы на тебе не поставили клейма старой девы.
Среди барышень своего класса Надин составляла исключение. Раньше она эпатировала монахинь и родных, теперь задалась целью эпатировать весь город. Поддерживать репутацию девственницы-аристократки, чтобы заполучить такого же мужа, как ее отец или ее братья, и погрязнуть в супружестве и материнстве, – этого она хотела меньше всего. Девушка предпочитала служить предметом сплетен. Надин сама про себя говорила, что она непокорна от природы, и ей многое прощалось благодаря ее неотразимой привлекательности. Она ходила по барам, курила сигареты с мундштуком, пила, как боцман, впадала в транс и танцевала босиком, со спутанными волосами, потеряв всякий стыд, не замечая, какую неприязнь, смешанную с завистью, испытывают к ней девушки и юноши ее круга. К ужасу своей семьи, Надин хвасталась, что ее прабабка была чернокожей. Такая похвальба настолько уязвила расистское общество, что дело дошло до публикации в прессе. Но Самуила ничто не пугало. Он был заворожен: эта девушка была его полной противоположностью, она ломала рамки того, что считалось приличным, бросала вызов, искушала. Ее красота тоже отличалась от общепринятых стандартов: худая и плоская мальчишеская фигура, выразительное лицо с неправильными чертами, густые брови, пышные черные кудри, загорелая кожа; с ее полных губ, накрашенных красной помадой, не сходила кривоватая улыбка. Больше всего поражали очень светлые, ореховые глаза; они напоминали Самуилу глаза пантеры. Девушке был присущ врожденный инстинкт обольщения, и, несмотря на свою юность, она им пользовалась, как опытная, зрелая женщина.
– Я отведу тебя послушать лучший джаз в Новом Орлеане, – предложила она, узнав об интересах Самуила.
Музыкой дело не ограничилось. Включив его в группу друзей – а все они были моложе Самуила, богатые, развязные и спесивые, – Надин приобщила его к веселой жизни: они таскались по домашним вечеринкам, плавали по Миссисипи на пароходе, который сто лет назад служил игорным притоном; курили гашиш и пили простой виски на островке под названием Темпл, где в старые времена карибские пираты делили африканских рабов и добычу с захваченных кораблей; по ночам друзья бродили по кварталу заколдованных домов, зомби, призраков и вампиров: другие девушки визжали от страха, а Надин фотографировалась в обнимку со скелетом. Она отвела Самуила к ведьме с Гаити, огромной бабище с тюрбаном на голове и множеством цветных бус, – ее хибара находилась в квартале, где раньше жили свободные квартеронки, и там она пробавлялась гаданием и приворотами, торговала защитными амулетами, любовным, а также смертоносным зельем. Колдунья окропила Самуила жертвенной кровью курицы, окурила табачным дымом, погадала на ракушках и продала по разумной цене средство от сглаза: завернутый в тряпочку пучок трав и какие-то косточки.
– Можешь меня о чем-нибудь спросить, это входит в стоимость сеанса, – предложила она, но Самуилу, одурманенному алкоголем, ничего не пришло в голову.
Зато Надин воспользовалась предложением и спросила:
– Мы поженимся?
– Конечно поженитесь, красавица.
На четвертый день загула Надин оторвалась от компании и сосредоточилась на Самуиле. Ей хотелось остаться с ним наедине. Ее влекло к этому мужчине, так похожему на ее любимого актера. Никто из юнцов, которые за ней увивались, и в подметки ему не годился – сущие младенцы по сравнению с ним. Его европейская культура поражала девушку, молчаливость интриговала: англичанин явно что-то скрывал. Может быть, рядом с ней шпион, а его страсть к джазу – всего лишь прикрытие?
В свою очередь, Самуил быстро догадался, что под личиной роковой женщины, определенно усвоенной из фильмов, таится безрассудная девчонка, наивная, избалованная, но великодушная и очень умная. Они влюбились друг в друга с той необоримой страстью, какая отличает первую юношескую любовь.
