– Все так же. И я запрещаю рассказывать об этом Камиль, потому что у нее уже витает мысль упечь меня в дом престарелых. Если она узнает о падении – воспользуется этой возможностью, чтобы на меня надавить. Она мечтает продать дом; университет сделал хорошее предложение, они хотят эту землю и платят целое состояние. Но я покину этот дом только в гробу, слышишь? Позаботься обо мне до конца, ты еще молода и полна сил.
– Да, но я не могу защитить вас от дочери. У меня нет никаких прав. Камиль может объявить вас недееспособным.
– Я не собираюсь сходить с ума и доживать дни в сумасшедшем доме среди чокнутых стариков, питаясь одним желе, – пробормотал он, и оба согнулись от смеха, представив такое развитие событий. – Знаешь, Летисия, ты самый жизнерадостный человек, которого я встречал в жизни: тебя все веселит, ты напеваешь, когда готовишь, а пылесосишь вообще в ритме румбы.
– Мы, сальвадорцы, все такие. Раньше говорили, что Сальвадор – страна улыбок, но думаю, после гражданской войны улыбаться там стали меньше.
– У тебя, должно быть, хорошая жизнь.
– Не жалуюсь, потому что сейчас все в порядке, но так было не всегда.
– Сколько лет мы знакомы? – спросил Мистер Богарт.
– Двадцать. Меня привел Крус Торрес – строитель, который ремонтировал дом. Я была молодой, когда начала работать на вас и сеньору Надин.
– Ты все еще молодая.
– Я хорошо выгляжу для своих сорока семи, правда? Мы стареем лучше белых, – насмешливо ответила Летисия.
– Все так. Я знаю, что ты копаешься в вещах Надин. Что ты ищешь? – спросил Мистер Богарт.
– Ничего, не волнуйтесь. Я просто хочу прибраться. Вы даже не помните, что́ у вас на чердаке, а там полно хлама. Я думаю, там обитают и те легкомысленные дамы, которые повсюду вам мерещились, помните?
– Скажи им, чтобы спускались, здесь их никто не потревожит. И пусть возьмут с собой Надин.
В приюте было лучше. Не нравится мне в приемных семьях. Думаю, в этой еще хуже, чем у сеньоры Марии, потому что здесь одни мальчики и они очень невоспитанные. Постоянно дерутся и даже не умеют говорить спасибо. Грубые они, эти мальчишки. Тита Эду научила бы их уму-разуму за неделю, точно тебе говорю. А еще здесь приходится говорить по-английски. Я уже устала от этого, вечно будто с тряпкой во рту. А ты и на испанском не хочешь говорить, и есть не хочешь. Сколько можно, Клаудия! Ты уже не ребенок, ты большая. Сеньора Мария выгнала нас из-за твоих истерик. Мы же кончим тем, что станем уличными попрошайками, – ты этого хочешь? У сеньоры просто не хватило терпения, и я ей не нравилась. Кажется, она меня ненавидела. Нас выгнали не по твоей вине, Клаудия, ты очень тихая девочка. Хорошо, что мы оттуда выбрались.
Психолог говорила по-испански и не хотела, чтобы мисс Селена была со мной в кабинете. Мне дали несколько кукол, чтобы поиграть, но я объяснила, что это для малышей, а мне скоро восемь. Психолог сказала, что тогда мы просто поговорим. Она спрашивала меня о Диди, о тебе, о нашей прежней жизни и о маме. Еще она спросила о доме сеньоры Марии, о том, как я намочила постель, и о чулане, но я не стала об этом говорить, не знаю, откуда она узнала. Мне пришлось рассказать о «морозилке», о том, как увели маму, а меня забрали и силой усадили в автобус, хотя я лягалась, кричала и рыдала. Не люблю об этом вспоминать, потому что снова хочется плакать. У психологов плакать нехорошо – я это поняла, еще когда ходила к школьному. Они начинают нервничать. Потом мисс Селена велела мне не волноваться, потому что меня переведут в другую семью. Но эта новая семья тоже плохая, хотя хозяйка здесь лучше, чем сеньора Мария. Она сказала, что мы подружимся, что она всегда хотела дочерей, но Бог ей не дал и что я теперь буду ей как дочь. Я объяснила, что так не будет, потому что у меня есть настоящая мама. Я не могу называть ее мамой. И не могу называть ее тетей, потому что здесь так не говорят. Мне разрешили называть ее Сьюзан, хотя звучит это как-то странновато. А ее мужа не обязательно называть папой или дядей – достаточно просто «мистер Рик». Из уважения, чтобы не обижался. А с мальчишками, которые никакие мне не братья, лучше вообще не разговаривать.
