Осмысляла эту войну и стремительно менявшийся мир не только русская поэзия, но и русская философия, хотя они всегда были близки друг другу. Свои раздумья регулярно публиковал в «Утре России» и «Биржевых ведомостях» Н. А. Бердяев. Его мысль, словно острый меч, рассекала пласты истории, отчего современность виделась яснее и глубже. Чудовищный взрыв дикости и варварства под личиной высокоразвитой промышленной цивилизации он увидел в инициаторе этой войны – Германии, жаждущей мирового господства. Родина Гёте и Шиллера, Новалиса и Шеллинга теперь в новом могуществе своем являла угрозу культуре и человечности. «Воля к власти» могла породить только чудовищ. «Прусский юнкер, эстетически завершенный в лице императора Вильгельма – варвар, принявший лишь внешнюю цивилизацию. Это милитаристическое варварство с закрученными вверх усами… грозящее полным вырождением и упадком, призвана Россия с другими народами отразить и смирить. Задача столь же мировая и жертвенная, как отражение татарщины, наполеоновского нашествия, турецких зверств»[287]. Когда Бердяев писал эти строки, он еще не знал, что очень скоро ему придется услышать о самом страшном и отвратительном из всех «турецких зверств» – о геноциде армянского народа, который правительство «младотурок» осуществит с молчаливого благословения своих немецких союзников. Не мог он знать, как эти уроки людоедства будут усвоены в ХХ веке в самой Германии, какие зловещие тени маячат в ее недалеком будущем. Хотя использование на фронте отравляющих газов и потопленные германскими подводными лодками мирные суда говорили о многом. Посредственный обыватель уже ощущал себя господином мира в силу «особой» крови, текущей в его жилах. Другие народы были для него только расходным материалом на пути к этой «высшей» цели. Отвратительное, мещански-самодовольное лицо немецкого национализма с его претензиями на сверхчеловечество со всей очевидностью проявилось и тогда. Бердяев отрицал не только претензии Германии на первенство в европейском мире, но даже ее право называться империей: «Наполеон и был последним западным императором в античном и всемирном сверхнациональном и сверхгосударственном смысле слова. Его империя была стилизацией античной империи и его императорская власть была такою же республиканской, как и власть Юлия Цезаря. Новейшая Германская империя не имеет никакого стиля империи, в ней нет универсального духа. Это империя лжеименная – … резко немецкая, с своекорыстно-хищническими инстинктами. Германский буржуазный империализм… хочет, чтобы Германия была всем и все было Германией»[288]. Впрочем, столь же ненавистно Бердяеву было и отечественное черносотенство: недаром название этой партии он в знак презрения неизменно писал с маленькой буквы – «союз русского народа».
Философ с отвращением относился к любому животно-стадному национализму. Видел Бердяев и гибельные начала несвободы в русской жизни, мешающие России осуществлять ее великую всемирную миссию, к которой она была призвана в те грозные годы, но оказалась не на высоте своего призвания: «…Ветхой идеей престижа власти, чина и положения, а не достоинства человека… все еще руководствуется на Руси исправник в отношении к своему уезду, губернатор в отношении к своей губернии, министр в отношении к всей России, родители в отношении к детям, педагоги в отношении к ученикам, помещики и хозяева в отношении к крестьянам и рабочим. Старая Россия не прошла еще, она живет еще и в новых людях»[289].
Но всем своим горячим и безмерно любящим Россию сердцем отвергал Бердяев и «пораженчество» – эту предательскую идею отпетых негодяев, готовых ради осуществления каких бы то ни было социально-политических целей, пусть даже самых «прогрессивных», пожертвовать судьбой отечества: «“Пораженческая” психология – психология рабов, которые не собственной силой хотят завоевать себе свободу и блага, а мечтают получить их, как дар и милость от врага родины. Это – психология растления, сочувствие отверженных, для которых ничто не определяется изнутри, а все – извне…»[290] Свободу Россия должна была обрести в результате духовного возрастания. Войну эту Бердяев воспринимал как глубочайший кризис нескольких предшествующих эпох мировой культуры и мысли начиная с Возрождения.
