В статье «От Канта к Круппу» главный посыл Эрна сводился к следующему: кантовская «Критика чистого разума» в ее последовательном развитии приводила к отрицанию возможности проявления всего относящегося к миру Высшего, сущностного как во внешнем, так и во внутреннем человеческом опыте. Эрн цитировал в своей работе слова одного немецкого историка: «“Критика чистого разума” имела для нас, немцев, почти такое же значение, какое для французов революция 1789 года»[294]. Человеку при отсутствии высшей точки отсчета в его жизни оставалось одно: самому стать «мерой всех вещей», исходить только из соображений целесообразности, приняв себя за абсолют. А для нации, также воспринятой как «феномен», это означало: увеличивать свой интеллектуальный потенциал для создания небывалой военно-технической мощи, чтобы доминировать над другими народами, силой оружия подчинить их себе. Таким образом, высочайший интеллект, лишенный совестной составляющей, становился орудием первобытного зверства. Пушки Круппа, по Эрну, были естественным завершением кантовской мысли. В своей статье он писал: «Феноменалистический принцип “аккумулируется” в орудиях Круппа в наиболее страшные свои сгущения и становится как бы прибором, осуществляющим законодательство чистого разума в больших масштабах всемирной гегемонии. Разрушительность гигантских снарядов Круппа, их дикая насильственность логически вытекает из их феноменалистической сущности. Международное право, верность данному слову, святыни религии, человеческая честь – все это абсолютно “превзойденные точки зрения”. Феноменализм для своего распространения не нуждается в добром согласии или в убеждении народов, подлежащих процессу немецкой феноменализации. Орудия Круппа – слишком живое, не требующее никаких оправданий явление превозмогающей силы и правды феноменалистического принципа… Поэтому в Сионе немецкого феноменализма, где святое святых есть “Критика чистого разума”, орудия Круппа занимают почетное и логически необходимое место. Кант в самых характерных и оригинальных моментах своей философии диалектически постулирует Круппа. Крупп в самых гениальных созданиях своих дает материальное выражение феноменалистическим основоначалам Кантовой философии»[295].
Тема «Критики чистого разума» и германской жажды мирового господства отзовется в русской литературе почти тридцать лет спустя – в рассказе Андрея Платонова «Пустодушие», написанном им на фронте в 1943 году. Там попавший в плен немецкий лейтенант Курт Фосс разглагольствует о том, что человек – это только «машинка», а поскольку немецкая машинка лучше русской, для немцев целесообразно завоевать русскую землю и истребить стариков, чтобы не тратить продовольствие на экономически бесполезное население. Ничего, кроме прагматического подхода к жизни и права силы, он не признает, однако вздрагивает при вопросе, есть ли у него старая мать. «– Мы – критика чистого разума, вооруженного огнем, – сказал мне Фосс, вспомнив чужую фразу. – Чистый разум есть идиотство, – отрезал я ему. – Он не проверяется действительностью, поэтому он и “чистый” – он есть чистая ложь и пустодушие…
Я теперь понял Фосса как интеллектуального идиота; этот человеческий образ существует давно; он был и до фашизма…»[296]
Неизвестно, читал ли Андрей Платонов статью Эрна «От Канта к Круппу», но он продолжал тот же жизненный и философский спор – спор русской мысли и литературы с бесчеловечием и безбожием, хотя номинально и не стоял на фундаменте христианства.
В статье «От Канта к Круппу» Эрн также писал: «В зрелище современной Германии… мы видим, по меткому уподоблению Вяч. Иванова, все элементы античной трагедии»[297]. Речь шла о статье Вяч. Иванова «Вселенское дело», прочитанной им на заседании Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева в тот же день, что и доклад Эрна – 6 октября 1914 года, и напечатанной вместе с ним в одном номере «Русской мысли». Эта работа стала для Иванова главной попыткой понять смысл происходящего, выражением его воззрений на Первую мировую войну, на то, что готовилось веками и теперь совершалось на арене истории. В судьбе Германии, в ее почти полувековом пути он увидел нечто глубинно родственное сюжетной основе греческой трагедии, связанной с ложным выбором героя, замешенным на своеволии и гордыне: «Германские племена жаждали единения государственного: дух германский искал целостного воплощения. Он много дал миру и требовал справедливого, ибо трудящийся достоин своей награды. Рождалась новая Германия, в которой, как естественно было надеяться друзьям человечества, положительные начала национального духа, необходимые в домостроительстве богочеловеческом и издавна питавшие своими добрыми плодами духовный голод Европы, должны были проявиться еще полнее и благотворнее, чем во дни политической немощи и вынужденного разделения»[298].
