Вячеслав Иванов полностью

О том же размышлял и друг Вяч. Иванова Владимир Эрн. Его славянофильство теперь становилось все более всечеловеческим и всемирным вслед за Достоевским и Владимиром Соловьевым. Если германский империализм представлялся ему назревшим гнойником Европы, аккумулировавшим в себе все худшее, что возникло в ее философской и политической мысли на протяжении нескольких веков – позитивистское мировоззрение, утилитаризм, Макиавеллиевы методы правления, – то другие страны Запада в годину испытаний освобождались от этой скверны и преображались на глазах. В них пробуждалось христианство с его духом рыцарства. Храмы сражающейся Франции наполнялись молящимися. Маленькая Бельгия и ее король явили перед лицом немецкой военной мощи небывалое мужество и благородство. Великобритания незамедлительно пришла на помощь своим союзникам, вступив в войну. В обращении английских писателей к русским, напечатанном в номере 254 «Нового времени» за 1914 год, говорилось: «Вы сами, быть может, даже и не представляете себе, каким источником неиссякаемого вдохновения была ваша литература для англичан последних двух поколений… Прежде и главнее всего это было, конечно… тяготение к ценностям духовным в обход ценностей материальных… И вас еще называют варварами! После этого надо было нам самим оглянуться на себя и посмотреть, что понимаем мы под словами “культура” и “цивилизация”. Именно в такое время, как наше, когда материалистическая европейская цивилизация как бы предает нас и выказывает всю лживость своей сердцевины, именно в такое время мы понимаем, что поэты и пророки были правы»[291]…

Об этом Эрн говорил в двух своих лекциях под названием «Время славянофильствует», которые он прочитал в Религиозно-философском обществе памяти Владимира Соловьева и в Московском университете, а затем издал отдельной книгой. Будучи православным человеком, он ощущал глубоко своей скорбь католической церкви, чьи святыни страдали от варварства обезбоженной германской армии: «Когда немецкие войска превращают костелы в конюшни и на престолах пьют и едят, как в кабаках, когда немецкие лейтенанты стреляют в чудесную реймскую храмину Божией Матери и посягают на столь же чудесную парижскую Ее храмину – мы, православные, чувствуем, что оскорбляются не в переносном, а в мистическом и буквальном смысле наши святыни… И тут в этом общем порыве гнева и ужаса перед оскорблением святынь католики и православные неожиданно нападают на огненную и несокрушимую линию своего умопостигаемого родства»[292].

Четвероногое и оскалившееся человекобожество Германии, родившееся из «союза ума и фурий», очень напоминало собой то, что сто лет назад явила в Москве наполеоновская армия, на одном из знамен которой был начертан скептический вопрос «Что есть Бог?», когда французские солдаты, впитавшие на азбучном уровне уроки «энциклопедистов», превращали кремлевские соборы в конюшни и швальни. Эрн не дожил до тех дней, когда и лик России изменится до неузнаваемости, и в ней на долгие годы восторжествует воинствующее безбожие – эта религия скотства. Осмыслить же исторические и философские истоки современного ему германского безумия он попытался в лекции, прочитанной им на заседании Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева 6 октября 1914 года и воспринятой в штыки приверженцами традиционных научных взглядов ввиду ее неслыханной дерзости. Лидия Иванова вспоминала: «В академических кругах огромный скандал. Владимир Эрн напечатал статью “От Канта к Круппу”, где доказывает, что диалектическое развитие философии Канта неизбежно приводит к войне. Возмущение в университете неописуемое. Вся карьера Эрна была испорчена, и ему грозил остракизм. Он смело продолжал стоять на своем»[293].