Последний взгляд в окно. Во двор. Там зимой горели костры, смеялась и плясала радость… Больше в Арганди нет ни веселья, ни танцев.
Кармэн у своего дяди, остальные грустят по комнатам.
Надо было сделать это раньше. Тебя уговаривали, что ты не виноват. Молчи — ты не дал бы себя уговорить, если б настолько не цеплялся за жизнь.
Не так. Цепляешься и сейчас. Ты давно прекратил бы всё это — если б жизнь близких была тебе дороже собственной. Эвитан получил бы беглого «предводителя мятежа», а Кармэн и ее дети — безопасность. Как и сотни аравинтцев, успевших погибнуть вместо тебя. А еще раньше — тысячи эвитанцев.
Ну всё, насмотрелся? Вперед — если хочешь успеть исправить хоть что-то! И лучше не обманывайся. Две пули — на двоих солдат. Если повезет — офицеров. Вот и всё, что ты успеешь.
На себя хватит кинжала — если враги не передумают брать в плен. Или хватит эвитанских пуль — если тебя опередят в стрельбе. А это гораздо вероятнее.
О ближнем бое можешь и не мечтать. Так близко не подпустят. Претендент на трон погиб в неравной схватке с врагами — как красиво и глупо. Достаточно, чтобы сложили легенду.
Бедная Белла! Остается надеяться, что у столь юной любви память коротка…
Но откуда тебе самому такое знать? Так и не успевшему полюбить?
Прости, Белла, но ты должна жить. И будешь.
Поворот ключа в замке — тоже в последний раз. Как и шаги по дубовым половицам. Вчера они казались золотыми от солнца. Сегодня — за окном лишь набрякшие неотвратимым дождем тучи. И это — тоже правильно. Забавно лишь, что над Грегори будут плакать не только друзья. Что он успел сделать, чтобы заслужить подобную честь?
Впрочем, небу всё равно — оно оплачет павших по обе стороны. И герцога Ильдани, и тех, кому предназначено стать его жертвами. Хоть они и не успели сделать ему ничего дурного. Кроме того, что пришли с войной на землю людей, давших изгнаннику приют.
Двери в резных завитках — золотых, алых, синих. Тоже — в последний раз. Закрываются за прежней жизнью. Вообще — за жизнью.
А вот через опустевший двор лучше шагать быстрее. Но не бежать, а то привлечешь нежелательное внимание. Мало ли кто еще сейчас смотрит на свинцовое небо и одинокий двор?
Дождя не миновать, но время высушить порох будет. Ормхеймцы — в трех днях пути. А дождь вряд ли зарядит на трое суток без перерыва. Летом в Аравинте такого не бывает. Во всяком случае — ни разу за два лета, проведенных здесь Грегори. Два целых и один осколок.
Вот здесь горел костер… а теперь нет травы. Она долго не растет на пепелищах.
Конюшня и тихое, доверчивое ржание. Виноватое. И зря. Не вина Кречета, что хозяин вчера устроил ему сбитую подкову и стертую ногу. Зато верный друг тоже не умрет. Брать одну жизнь вместо другой — подло. Но Кречет должен жить, а Грегори давно всё про себя знает.
Прости, Серый. Умрешь ты. Почти наверняка. В лошадь попадают не реже, чем во всадника. И ради Творца — не смотри такими счастливыми темно-лиловыми глазами.
Грегори Ильдани, смертник, сам себе вынесший так долго оттягиваемый приговор, сможет сейчас взглянуть в глаза любому. Кроме Серого.
Глава третья.
Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.
1
Выпить — нельзя. До самого вечера, а желательно — и после. Пить будем за победу. Еще бы знать — чью.
Старый дракон Ральф Тенмар — в могиле. Дом набит незваными гостями. Где-то в Квирине Анри вот-вот узнает о смерти отца. Если еще не узнал. Злая весть всегда бежит вперед добрых. А их в ближайшее время ждать не приходится. И не в ближайшее — тоже.
Анри не стать герцогом Тенмаром, как Ирии — графиней Таррент. Барон Гамэль и Леон могут торжествовать!
Что осталось от прежней жизни? Неотомщенная смерть отца, нацепивший графскую корону убийца, его сообщница — королевская шлюха… то есть фаворитка. Еще сгинула невесть где сестренка — выкраденная из монастыря подлецом, разрушившим их жизнь!
Что сбылось из обещаний Ирии Таррент? Ничего. Сплошные поражения и ни одной победы — кроме удачного побега. И даже он не удался бы без матери и Джека.
И никому до сих пор не возвращен долг.
Что в прошлом — кроме двух незаслуженных смертных приговоров и глупой любви к человеку, подписавшему последний?
Чужой дом, чужие люди, чужое имя. И одиночество. Угнездилось в стенах и пронизало мысли. Коснулось плеча и уселось рядом с почти забывшей его дочерью лорда Эдварда. Усмехается: я опять здесь. И никуда больше не уйду, не бойся.
Одиночество в доме, полном людей. В набитом молельщицами монастыре оно было сильнее и пронзительнее, но не намного.
Есть ли посмертие? Или… мы уходим навсегда, и больше нас никогда не будет? Странно — никогда не боялась за себя. Но перехватывает горло, и слезы рвутся из глаз при одной мысли, что
Не думать! Сестра — жива! И мы сами — живы, пока бьется сердце нашей надежды.
