Васнецов говорил тогда в Абрамцеве Адриану Прахову: «Знаешь, когда я отказался от твоего предложения и ты ушел к Мамонтовым, в Большой дом, я долго думал об этом предложении и не мог заснуть… Мои все уже давно легли спать, а я все думаю и по привычке хожу по комнате взад и вперед. Шатаюсь как маятник. Нарочно даже сапоги снял и мягкие туфли надел, чтобы не шуметь и не разбудить детей. Хожу и все думаю, стараюсь только не попадать на те половицы, которые, знаю, скрипят под ногой. Все думаю: “Хорошо ли сделал, что отказался? Конкуренции старых европейских мастеров испугался!” – хожу и думаю: “Как бы можно так сочинить Богоматерь, чтобы ни на кого не была похожа? Ни на итальянцев, ни на знаменитого испанца, ни на кого из других прославленных европейских художников?..” Вспомнил, как однажды весной Александра Владимировна вынесла в первый раз на воздух Мишу[298], еще младенца, и он, увидав плывущие по голубому небу облачка и летящих птичек, от радости всплеснул обеими ручонками, точно хотел захватить, прижать к своему сердцу все, что увидел в первый раз в своей жизни!.. Вот тут и представилось ясно, что
Вскоре последовал отъезд Виктора Михайловича в Киев, и члены абрамцевского кружка устроили художнику особые проводы, ждали его возвращения, о чем в одном из писем рассказывала Едена Поленова: «Эти дни были заняты проводами Васнецова… В Киеве его ждет колоссальная худ[ожественная] работа. Проводы были самые трогательные. Это был один из членов кружка, в кот[ором] более, чем в других, выражался самобытный, оригинальный характер, совсем особое, своеобразное художественное миросозерцание, поэтому всякий из нас мог черпать что-нибудь новое. Богатство внутреннего содержания в этом человеке поразительное. А теплотой своего отношения к людям и жизни он привлекал к себе всех художников»[300]. Писатель Владимир Гиляровский об отъезде Васнецова сказал в форме поэтического тоста:
Уже приехав в Киев, Виктор Васнецов, словно мысленно оставаясь в Абрамцеве, продолжая жить художественными заботами их кружка, направляет письмо своему другу и единомышленнику Василию Поленову:
«[Киев], 2 ноября 1885 г.
Дорогой Василий Дмитриевич.
Только что собирался отправить к тебе письмо, как получил от милейшего Ильи Семеновича письмо и билеты на проезд в Москву. Очевидно, дело без пари не обошлось, и я теперь раздумываю, заставить его проиграть пари или уже не вводить приятеля в изъян и доставить ему случай выиграть. <…>
Дело в том, что я опять погрузился в эскизы, но в то же время очень соблазняет повидаться со всеми вами и посмотреть, что вы там работаете, да и самому встряхнуться не мешает. От Арцыбушева, Елены Дм[итриевны] и Неврева я узнал, что ты уже начал писать картину. Я этому очень радуюсь, я боялся, что ты еще будешь откладывать. Ты умеешь серьезно готовиться к серьезному делу, и как бы я желал для себя хоть немного иметь этого уменья. Судя по твоим эскиз[ам] в красках, картина будет и колоритна и поэтична. Поэтичность картины едва ли не более всего заключается в тоне и красках.
Содержание и композиция твоей картины[302] прекрасны. Дай только Бог тебе здоровья, а то у тебя есть привычка немного прихварывать. Впрочем, само дело дает бодрость. А я, брат еще более тяжелую задачу взвалил на себя. Вероятно, ты знаешь об этом от Прахова. Сначала я трусил брать на себя такую громаду дела, а потом махнул рукой и взял… Если бы удалось заручить тебя и Сурикова, зажили бы на славу так, как при Аскольде и Дире не живали[303].
Очень хотелось бы узнать о результатах ваших собраний[304]. Говорят, прошло все мирно и хорошо, и этому я очень рад: что иногда не говоришь, а хорошие отношения людские лучше всего. Просили здесь меня очень узнать, как решено на собраниях, будет ли нынешняя выставка[305] в Киеве и др. провинц[иях] или нет? Если нет, то здешние хотели сделать свою выставку»[306].
О событиях, связанных с началом работы во Владимирском соборе, и последовавшим за ними столь непростом периоде жизни и работы Виктора Васнецова в Киеве вспоминал сын Адриана Викторовича, Николай Адрианович Прахов, которому Васнецов представлялся неизменно с палитрой и кистями, мусштабелем в руках, в неизменном синем полинялом халате, испачканном красками.
«Таким помню его и на лесах Владимирского собора и у него дома на Владимирской улице перед картиной “Иван-царевич на Сером волке” и “Богатырями”, работа над которыми, начатая и законченная в Абрамцеве, продолжалась в Киеве как необходимая передышка в утомительной церковной работе.
