В начале 1890-х годов Виктор Михайлович должен был регулярно покидать столицу для завершения работ по росписи киевского Владимирского собора. Одна из таких поездок состоялась для завершения живописи на хорах храма в январе 1893 года, вероятно, сразу же после Рождества Христова, которое Васнецов свято чтил. Прибыв в Киев, он писал Александре Владимировне:
«Милая, дорогая моя Сашечка,
вот я и в Киеве. Остановился на сутки в Метрополе и на другой день – вторник – перебрался к Караваевым, <…> Ехал я благополучно – спутник был Мих[аил] Мих[айлович] Иванов[427], нельзя сказать, чтобы очень веселый! В соборе был и осматривал работу. Костенко работал исправно, но мне работы очень много. Теперь займусь подготовкой лесов. Прахов тоже тебе кланяется. Сегодня обед у них, кажется, по случаю Иванова Михаила. Котарбинский тут. У Платоновых был»[428].
Однако работа в соборе поглощала почти все время и силы художника. Редко удавалось ему найти для отдыха не только дни, но хотя бы часы. Весной 1893 года он направил очередное письмо супруге с просьбой, касающейся работы в Киеве:
«Киев, 1 мая 1893 г.
<…> По собору все идет своим чередом – работаю, только погода на днях мешала работать – темно было[429]. К тебе следующая моя просьба: в передней стоит нераскупоренный ящик с медными досками для Царских врат[430], так ты передай его посыльному от Постникова[431] для загрунтовки. Он хотел послать за ними и взял от меня адрес. Ему заказаны уже доски и для иконостаса – наконец-то!»[432]
Предельно напряженный рабочий график не исключал его от заботы о близких, в том числе об Аполлинарии, творчеством и участием в выставках которого он по-прежнему интересовался, сопереживал, давал советы, сохранившиеся в их переписке.
«Ап. M. Васнецову.
Киев, 21 февраля 1893 г.
<…> Немножко не радует отношение к тебе передвижников, а, впрочем, дуй их горой!
На всякое чихание не наздравствуешься.
Гораздо важнее холодное отношение к картинам Павла Мих[айловича][433] – это действительно стоит задумчивости. Должно быть, его сильно забрали в руки коренники передвижные. Одно, впрочем, важное обстоятельство нужно себе отметить; не следует готовить к выставке и ставить много картин, более двух больших ни в каком случае не следует ставить – внимание не разбрасывается»[434].
В 1894 году Виктор Васнецов создал во Владимирском соборе 15 композиций и 30 отдельно стоящих фигур святых, не считая многочисленных, сложных по гармоничной структуре орнаментов. Виктор Михайлович порой сам не понимал, как справился со столь грандиозным замыслом и говорил: «Меня сохранил Господь». Пребывая в Киеве, он живо интересовался всеми деталями жизни семьи, был в курсе всех домашних дел и продолжал тяготиться бытовой неустроенностью супруги и детей на съемной московской квартире, что подтверждает одно из писем Александре Владимировне:
«Киев, 7 мая 1893 г.
<…> Просто работа из рук валится, когда подумаешь, что дома делается. <…> Как только сможете, так и поезжайте в Абрамцево, только предварительно напиши Алексеичу, чтобы дом вычистили и протопили несколько раз. Хлопот-то сколько! Ну, Бог поможет! <…> Николаю Владимировичу[435] поклон! Поместить его можно и в зале, поставить большой диван из моей комнаты. Он, конечно, не должен тебе мешать переезжать в Абрамцево. Можно переехать и до Мамонтовых – что делать»[436].
Все той же неуспокоенностью художника в отношении продвижения храмовых живописных работ и жизни его семьи наполнены и другие его письма. В одном из них он подробно рассказывал о выполненных росписях, исполнял тогда одну из сложнейших по иконографии композиций, известных со времен Древней Руси, «Страшный суд»:
«Киев, 16 мая 1893 г.
<…> Я работаю усердно – “Страшный Суд”, можно сказать, уже за половину перевалил. Праздникам не особенно радуюсь, хотя и устал. Впрочем, делаю сегодня последний эскиз для столбов. Костенко[437] на столбе уже “Юродивого” написал и начал “Андрея Боголюбского”. Словом, идет в работе все покуда как следует. <…> Собираемся сейчас к Праховым – там, вероятно, то же, что и всегда. Были на днях у нас Платоновы, вечером будем чай пить. Авд. Серг., видя, что я очень беспокоюсь о тебе, тайком спросила меня – не ожидается ли, дескать, прибавления в семье? – вот какая смешная старуха она! Она очень тебе кланяется. У Менков еще не был»[438].
То же беспокойство, переходящее порой в сильную тревогу, звучало и в других его письмах к родным. Так он обращался к жене в послании, датированном 8 мая:
«Киев, 8 мая 1894 г.
Дорогая моя мама,
получил твое и второе письмо, а сегодня утром, в воскресенье, кажется, что уже давно но получал. Очень меня беспокоит здоровье детей. <…> Я недавно телеграфировал Аполлинарию – выдать Приемышеву для Мальцова[439] за стекла 231 р. Как твое-то здоровье – много, должно быть, муки и беспокойства. Нет ли известий от Марьи Ивановны? Как Мамонтовы? – им, когда увидишь – поклон.
В соборе работаю усердно с 8 до 12 и с 3 до 6, одну картину – “Еву и Змия” – кончил почти.
