Сеньорито восторгался прожорливостью, съ которой двигались ихъ челюсти, и чувствовалъ нравственное удовлетвореніе, почти равносильное доставляемымъ совершеніемъ добраго дла. Ужъ онъ таковъ! Ему пріятно, время отъ времени, вести компанію съ бдными!
— Оле, двушки съ хорошимъ аппетитомъ!.. — A теперь пейте, чтобы у васъ не застрялъ кусокъ въ горл!..
Бутылки пустли, и губы двушекъ, синеватыя отъ анеміи, поалли отъ смакованія говядины, и стали блестящими отъ капель вина, которыя текли у нихъ до подбородка.
Единственная, ничего не вшая, была Мари-Крусъ, цыганка. Алкапарронъ длалъ ей знаки, вертясь, какъ собака, около стола. У бдняжки никогда нтъ аппетита!.. И съ цыганскюй ловкостъю онъ схватывалъ то, что тайкомъ передавала ему Мари-Крусъ. Потомъ онъ выходилъ на нсколько минутъ во дворъ, чтобы мгновенно проглотитъ полученное имъ, между тмъ какъ больная не переставала пить, восхищаясь господскимъ виномъ, какъ надболе изумительною стороной пиршества.
Рафаэлъ почти ничего не лъ, смущенный сосдствомъ Маркезиты. Его волновало прикосновеніе этого прекраснаго женскаго тла, созданнаго для любви, молодого, благоухающаго, отличавшагося тщательной чистотой, невдомой въ деревняхъ. Наоборотъ, Маркезита, казалось, съ наслажденіемъ вдыхала розовымъ носикомъ своимъ, его испареніе деревенскаго самца, запахъ кожи, пота и конюшни, распространявшійся при движеніяхъ ея гордаго ухаживателя.
— Пей, Рафаэль! воодушевись! Смотри на моего-то, втюрившагося въ своихъ поселянокъ!
И она указывала на Луиса, который, привлеченный новизиой, забывалъ о ней, чтобы заняться своими сосдками, двумя поденщицами, являвшими собой очарованіе плохо мытой сельской красоты.
Было около полуночи, когда ужинъ кончился. Стало жарко въ зал и воздухъ сдлался удушливымъ. Сильныя испаренія пролитаго вина и опустошенныхъ блюдъ, отставленныхъ въ уголокъ, смшивались съ чадомъ отъ керосиновыхъ лампъ.
Двушки, покраснвъ отъ пищеваренія, дышали съ трудомъ и стали отпускать корсетики своихъ платьевъ, разстегивая грудь. Вдали отъ надзора манихеросовъ он, возбужденныя виномъ, забывали свою аффектированность лсныхъ двъ и съ неистовствомъ предавались веселью этого необычайнаго пиршества, которое какъ бы мгновеннымъ блескомъ молніи освтило ихъ темную и печальную жизнь.
Одна изъ двушекъ, разсердившись изъ-за стакана вина, разлитаго на ея платье, поднялась, угрожая, вцпиться въ другую своими ногтями. Он чувствовали на своемъ тл сжиманіе мужскихъ рукъ, и, улыбались съ какимъ-то блаженствомъ, точно впередъ оправдывая вс прикосновенія, которыя имъ пришлось бы испытать въ сладкой нг удовольствія. Дв сестрицы Моньотьесо, пьяныя и взбшенныя тмъ, что мужчины ухаживаютъ только за поденщицами, предложили раздть до нага Алкапаррона, чтобы подкидыватъ его вверхъ на одял; но цыганъ, всю жизнь свою спавшій одтымъ, убжалъ, дрожа за цыганское свое цломудріе.
Маркезита то и дло прижималась плотне къ Рафаэлю. Казалосъ, что весь пылъ ея организма сосредоточился на томъ боку, къ которому прикасался надсмотрщикъ. Принуждеяный пить бокалъ за бокаломъ, предлагаемые ему Маркезитой, онъ чувствовалъ, что пьянетъ, но нервнымъ опьяненіемъ, заставлявшимъ его опускать голову, сердито сдвигать брови и желать помриться силами съ однимъ изъ головорзовъ, сопровождавшихъ дона-Луиса.
Женская теплота этого нжнаго тла, ласкавшаго его своимъ прикосновеніемъ подъ столомъ, раздражала его, какъ опасность, которую трудно побдить.
Онъ много разъ собирался уйти, объясняя, что присутствіе его необходимо по хозяйству, но онъ чувствовалъ, что въ него, съ нервной силой, вцпиласъ ручка.
— Садись, воръ; если ты двинешься съ мста, я однимъ щипкомъ вырву теб душу изъ тла.
И столь же пьяная, какъ и остальныя, опирая на руку свою русую голову, Маркезита смотрла на него выпученными глазами, голубыми искренними глазами, которыхъ, казалось, никогда не омрачило ни единое облако порочныхъ помысловъ.
Луисъ, возбужденный восхищеніемъ двухъ двушекъ, своихъ сосдокъ, захотлъ показаться имъ во всемъ своемъ героическомъ блеск, и вдругъ плеснулъ стаканомъ вина въ лицо Чиво, который сидлъ противъ него. Головорзъ скривилъ свою личину каторжника и сдлалъ движеніе, чтобы встать, опустивъ руку въ боковой карманъ сюртука.
Наступило тяжелое молчаніе; но посл перваго движенія храбрецъ остался сидть на стул.
— Донъ-Луисъ, — сказалъ онъ заискивающимъ тономъ. — Вы единственный человкъ, который могъ такъ поступить со мной, оттого, что я считаю васъ за отца родного…
— А также и оттого, что я боле храбрый, чмъ ты!.. — воскликнулъ надменно сеньорито.
— Вы правы, — подтвердилъ головорзъ съ новой льстивой улыбкой.
Сеньорито провелъ своимъ взглядомъ тріумфатора по испуганнымъ двушкамъ, не привыкшимъ къ подобнаго рода сценамъ. Ага, он поняли теперь, какой чвловвъ передъ ними!..
Об Моньотьесо и ихъ отецъ, сопровождавшіе всюду дона-Луиса, зная наизустъ весь его репертуаръ, поспшили положить крикомъ и шумомъ конецъ этой сцен. Оле, вотъ такъ настоящій мужчина! Еще вина, еще!
