Буржуа оказался блднымъ и худымъ юношей, лтъ семнадцати, въ потертой одежд, но съ большимъ воротничкомъ и яркимъ галстукомъ. Онъ дрожалъ отъ страха, показывая свои блдныя и анемичныя руки, руки писца, сидвшаго день деньской не на солнышк, а въ клтк-конторк. Онъ плакалъ, извиняясъ прерывчатыми словами, глядя на рзаки глазами, полными ужаса, словно холодъ сталъ гипнотизировать его. Онъ идетъ изъ конторы… онъ просидлъ поздно за работой Не бейте меяя… я иду домой, моя мать ждетъ меня… а-а-а-ай!..
Это былъ крикъ боли, страха, отчаянія, всполошившій всю улицу. Вопль, отъ котораго волосы вставали дыбомъ, и въ то же время что-то переломилось, врод сломаннаго горшка, и юноша спиной свалился на землю.
Хуанонъ и Ферминъ, дрожа отъ ужаса, подбжали к кучк людей и увидли среди нихъ на мостовой юношу съ головой въ все увеличивающейся и увеличивающейся черной луж и ногами судорожно растягивающимися и стягивающимися, въ предсмертной агоніи.
Варвары казались довольны своимъ дломъ.
— Посмотрите на него, — сказалъ одинъ изъ нихъ. — Ученикъ буржуа! Онъ умираеть, какъ цыпленокъ… Скоро настанетъ очередь и учителей.
Хуанонъ разразился проклятіями. Вотъ все, что они сумли сдлать? Трусы! Они прошли мимо казино богатыхъ, настоящихъ враговъ, и имъ ничего другого не пришло на умъ, какъ только кричать, страшась сломать стекла, бывшія единственной защитой богатымъ. Они умютъ лишь ітрлько зарзать ребенка, такого же работника, какъ и они, бднаго писца въ контор, который зарабатывалъ дв песеты въ день; и, быть можетъ, содержалъ свою мать.
Ферминъ сталъ бояться, чтобы Хуанонъ не кинулся съ ножомъ на своихъ товарищей.
— Куда идти съ этими зврями? — ревлъ Хуанонъ. — Пусть позволитъ Богъ или дьяволъ, что насъ всхъ перехватали и повсили бы… И меня перваго, за то, что я животное, за то, что я поврилъ тому, что мы на что-нибудь годны.
Несчастный силачъ удалился, желая избжать столкновенія съ своими свирпыми товарищами. И они тоже кинулись въ разсыпную, точно слова поденщика вернули имъ разумъ.
Монтенегро, оставшись одинъ съ трупомъ, испугался. Нсколько оконъ стали открываться посл поспшнаго бгства убійцъ, и онъ, опасаясь, чтобы обитатели улицы не застали бы его подл убитаго, тоже бжалъ.
Въ своемъ бгств онъ не останавливался, пока не попалъ на главныя улицы. Тутъ онъ считалъ себя лучше охраненнымъ отъ встрчи съ зврями, требовавшими, чтобы имъ показывали руки.
Черезъ короткое время городъ какъ будто сталъ просыпаться. Издали послышался топотъ, отъ котораго дрожала земля и вскор пронесся по улиц Ларіа рысью эскадронъ улановъ. Затмъ въ конц этой улицы засверкали ряды штыковъ и пхота прошла мрнымъ шагомъ. Фасады большихъ домовъ, казалось, повеселли, разомъ открывъ свои двери и балконы.
Войско расположилось по всему городу. Отъ свта фонарей сверкали конницы, штыки пхотинцевъ, лакированныя трехуголки жандармовъ. Въ полумрак вырисовывались красныя пятна панталонъ солдатъ и желтые ремни жандармовъ.
Державшіе взаперти эту вооруженную силу сочли, что моментъ насталъ разсыпать ее по городу. Въ теченіе нсколькихъ часовъ городъ отдалъ себя безъ сопротивленія во власть работниковъ, утомляясь монотоннымъ ожиданіемъ изъ-за скудости мятежниковъ. Но кровь уже потекла. Достаточно было одного трупа, того трупа, который оправдалъ бы жестокое возмездіе и власти пробудились оть добровольнаго своего сна.
Ферминъ думалъ съ глубокой грустью, о несчастномъ писц, распростертомъ тамъ, въ узкой улиц, жертва эксплоатируемая даже въ ея смерти, облегчавшей имъ тотъ предлогъ, который искали власть имущіе.
По всему Хересу началась охота за людьми. Взводы жандармовъ и пхоты охраняли, не двигаясь съ мста, въздъ въ улицы, въ то время, какъ кавалерія и сильный пшій патруль изслдовали городъ, арестуя подозрваемыхъ.
Ферминъ переходилъ съ одного мста на другое, не встрчая задержки. По вншности онъ былъ сеньорито, а военная сила охотилась лишь за тми, кто казался по одежд рабочимъ или крестьяниномъ. Монтенегро видлъ ихъ проходившими цлыми рядами по дорог въ тюрьму, окруженные штыками и конными отрядами, нкоторые, предававшіеся унынію, точно ихъ удивляло враждебное появленіе войска, «которое должно было соединиться съ ними», другіе — ужасавшіеся, не понимали, почему ряды арестованныхъ могли пробуждать такую радость на улиц Ларіа, когда нсколько часовъ передъ тмъ они проходили по ней какъ тріумфаторы, не позволивъ себ ни малйшаго безпорядка.
Это была постоянная переправа арестованныхъ работниковъ, схваченныхъ въ ту минуту, когда они намревались выйти изъ города. Другіе были взяты нашедшими себ убжище въ тавернахъ или встрченные неожиданно на улицахъ, во время осмотра города.
Нкоторые изъ арестованныхъ были городскіе жители. Они тол ко что передъ тмъ вышли изъ своихъ домовъ, увидавъ, что улицы очистились отъ нашествія, но уже вншности бдняковъ было достаточно, чтобы ихъ арестовали въ качеств мятежниковъ. И группы арестованныхъ проходили все вновь и вновь. Тюрьма оказалась слишкомъ мала для столькихъ людей. Многіе были отведены въ казармы.
