Оставшись одна, она, какъ была въ блузѣ, подсѣла къ камельку; поставивъ ноги, обутыя въ туфли, на рѣшетку камина, она уперлась локтями въ колѣна и склонила голову на руки. Въ этомъ положеніи она просидѣла битый часъ, уставивъ глаза на измѣнчивые узоры, виднѣвшіеся въ пылающихъ угольяхъ. Не на торжествующій ладъ были настроены ея мысли въ продолженіе этой бесѣды съ самой собою. Что были ей въ эту минуту какой нибудь мистеръ Ботъ и какая нибудь мистрисъ Маршамъ? Вѣдь въ сущности-то они были не болѣе, какъ докучливыя мухи, досаждавшія ей своимъ жужжаньемъ. Ужь если она захочетъ уйдти отъ мужа,-- не имъ удержать ее.-- Всѣ ея мысли въ эту минуту были сосредоточены на мужѣ и на Борго. О своемъ счастьи и спокойствіи она не думала; она знала, что какъ бы ни сложилось ея будущее, оно ничего не принесетъ ей, кромѣ горя. О томъ всесвѣтномъ позорѣ, который долженъ былъ выпасть на ея долю, если она нарушитъ свой брачный обѣтъ и послѣдуетъ за человѣкомъ, несвязаннымъ съ нею брачными узами, она мало думала. То, что для Алисы было все, не имѣло въ ея глазахъ въ эту минуту почти никакого значенія. Что до нея касалось, то она сознавала, что давно уже погибла, и погибла по собственной винѣ, но неумѣнью отстоять себя тамъ, гдѣ было нужно. Ее выдали за человѣка, для котораго жена и вообще женщина была послѣднимъ дѣломъ въ жизни, который взялъ жену для того только, чтобы имѣть отъ нея наслѣдника; но и здѣсь судьба не захотѣла помочь лэди Гленкорѣ, и домъ ея мужа оставался для нея непривѣтнымъ и чуждымъ.-- Каждый разъ, какъ онъ глядитъ на меня, твердила она, онъ видитъ во мнѣ причину своего несчастья.
Думала она и о Борго. Она не скрывала отъ себя, что человѣкъ этотъ стоитъ, по своимъ нравственнымъ достоинствамъ, несравненно ниже ея мужа. Она знала, что онъ мотъ, пьяница, игрокъ. Но что ей было до всего этого? Она любила его; то былъ единственный человѣкъ, котораго она когда-либо любила.-- Все ниже и ниже наклонялась она къ камину; когда же уголья померкли и измѣнчивые узоры въ нихъ исчезли, она кинулась въ постель. О томъ, что она скажетъ мужу на слѣдующій день, она такъ и не дала себѣ труда подумать.
Ровно въ половинѣ двѣнадцатаго она вошла въ хорошенькую комнату, служившую ей столовой и выходившую окнами въ паркъ. Мистеръ Паллизеръ былъ уже тамъ и пробѣгалъ утренній номеръ газеты. Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ ней на встрѣчу и коснулся губами ея щеки.
-- Ну что, не болитъ у тебя сегодня голова? спросилъ онъ.
-- О, нѣтъ, нисколько, отвѣчала она.
Затѣмъ онъ принялся за свой завтракъ, перекинулся съ нею нѣсколькими словами о погодѣ, о новостяхъ дня и снова погрузился въ чтеніе газеты, имѣвшей для него всепоглощающій интересъ. Въ газетѣ приводилась рѣчь одного благороднаго пэра, въ которой намекалось на весьма, будто бы, близкія перемѣны въ составѣ кабинета. Оффиціальныхъ извѣстіи объ ожидаемыхъ перемѣнахъ пока еще не доходило до мистера Паллизера, но онъ зналъ, что если слухъ этотъ дѣйствительно оправдается, то перемѣна будетъ неизбѣжна въ его пользу. Онъ чувствовалъ, что приближается осуществленіе самыхъ завѣтныхъ его желаній, что на рукахъ у него такое дѣло, которое должно сосредоточить въ себѣ всѣ его помыслы, и въ такую-то минуту ему предстояло объясняться съ женою о происшествіяхъ вчерашняго вечера! Да ужь полно, необходимо ли было подобное объясненіе? Одна мысль о немъ отравляла для него всю радость удачи, предвидѣвшейся ему на политическомъ поприщѣ. Ему и въ голову не приходило, чтобы въ отношеніяхъ его жены къ Фицджеральду было что нибудь серьезное; онъ не ревновалъ, потому что былъ неспособенъ на ревность. Онъ зналъ, что, при извѣстнаго рода обстоятельствахъ, свѣтъ потребуетъ отъ него, чтобы онъ заявилъ себя активнымъ вмѣшательствомъ въ дѣла жены, но это не мѣшало ему смотрѣть на предстоявшее объясненіе, какъ на тяжелую обузу. Легче бы ему было отхватать наизусть передъ палатой депутатовъ столбцовъ десять какихъ угодно цифръ, чѣмъ сдѣлать замѣчаніе женѣ. Но лэди Гленкора сама бросила ему перчатку, объявивъ, что не зачѣмъ болѣе принимать его друзей. Воспоминаніе объ этой выходкѣ привело мистера Паллизера къ тому заключенію, что этого дѣла такъ оставить нельзя.
Тѣмъ не менѣе, пока продолжался завтракъ, онъ не разставался съ своею газетою, изрѣдка сообщая женѣ вычитанныя имъ извѣстія, причемъ старался поддержать обычный тонъ, который привыкъ употреблять при чтеніи подобныхъ матримоніальныхъ лекцій политики. Но попытка его не удавалась. Лэди Гленкора, у которой не было газеты въ рукахъ и которая вовсе не старалась отвести глаза себѣ или другимъ, заговорила первая:
-- Плантагенетъ, начала она, ты предупредилъ меня вчера, что имѣешь что-то сказать мнѣ, по поводу бала лэди Монкъ.
Онъ медленно отложилъ въ сторону газету и повернулся къ ней лицомъ.
-- Да, милая, послѣ того, что случилось, мнѣ кажется, я не въ правѣ молчать.
-- Если тебя безпокоитъ какая нибудь мысль, то, пожалуйста, выскажи ее.
