Один из них, с нашивками старшины на форменке, разговорился со мной, узнал, что я работал одно время в Новороссийском пароходстве на танкерах и говорит: «А мой папа работал боцманом на танкерах. Отличный был боцман. Про него даже поэму сочинили». И начинает мне читать «Балладу о Кнехте». Я прослушал первый куплет, остановил его и продолжил по памяти. Парень был поражён: «И вы это знаете?!» – «Да я сам это написал про твоего отца Никоныча». – «А вы случайно не Егоров?» – «Да». – «Отец так и говорил, что это наверняка третий помощник Егоров написал».
Никоныч уже был на пенсии и жил счастливо на берегу в Туапсе, чему я очень порадовался.
Но вернёмся в Конакри.
*****
Первый помощник по своим каналам что-то узнал о капитане Кузьмине и в приватной беседе предостерёг меня, что этот старичок загубил уже много моряцких судеб. Подлый человек и опытный интриган, но лично знаком с министром Морского флота и даже, как старейший капитан, награжден от него личным автомобилем «Волга». В общем, следует ожидать самого худшего.
Так и случилось. Не стоит здесь описывать все эти некрасивые события. Но кое о чём придётся рассказать, чтобы было понятнее, как это в жизни бывает.
Очень скоро в экипаже сформировалась инициативная группа вокруг капитана. Я для себя назвал её «ревкомом», по аналогии с событиями 1917 года. В общем, всё, что способно было плавать, очень быстро всплыло на поверхность и тесно сплотилось вокруг капитана: 4-й механик Вусатый, 3-й механик Маслов, старший моторист Панчук, электромеханик Василевский и примкнувший к ним, знаменитый наш, второй помощник Фёдор Романович. И, что интересно, все эти люди – одесские евреи, кроме Фёдора, который был тоже одессит, но не еврей, а просто дурак и блюдолиз.
Быстро выяснилось, что третьему механику капитан пообещал место второго механика, четвертому механику – соответственно место третьего. Мотористу Панчуку, у которого был диплом механика, но никто его механиком не брал из-за тупости, конечно, было обещано место четвертого механика. Фёдор, естественно, воспарил в мечтах стать старшим помощником и ему это было обещано щедрым капитаном. Остальных, как оппозицию, следовало уничтожить и убрать с судна, заменив их новыми людьми. Вот такая намечалась маленькая революция на одном отдельно взятом пароходе.
Чуть ли не ежедневно начались партийные собрания (на судне 10 членов партии плюс я, кандидат) и командирские совещания. На партсобраниях под абсолютно надуманными предлогами были исключены из партии по очереди 2-й механик Бугаёв, кстати, честнейший и порядочный человек, старший механик Миша-Яша, начальник рации Володя Подпорин и даже сам 1-й помощник (замполит). Замполит с самого начала проявил слабость, начал подпевать капитану, а потом было поздно. И так это ловко было организовано! Не хуже, чем в октябре 17-го года. Я, как кандидат, права голоса не имел, сидел только на этих собраниях и качал головой в изумлении.
Все командиры, которые не входили в этот еврейский ревком, были терроризированы и под разными, в большинстве надуманными, предлогами наказаны выговорами или понижены в должности, с условной отсрочкой приведения приговора до прихода в Союз. Исключение составляли (пока что) начальник рации Володя Подпорин и я.
По сути дела весь экипаж раскололся на две неравные части. Первая – капитан со свои еврейским комитетом, которые решили прибрать пароход к рукам, и вторая, которая не подчинилась и сопротивлялась – Егоров, Подпорин и все молодые матросы и мотористы. А этой молодежи было 12 человек, все комсомольцы. Это были честные ребята с нормальным советским воспитанием. А меня, ещё до появления на судне Кузьмина, они избрали секретарём комсомольской организации.
Остальные члены экипажа, а всего экипаж 37 человек, просто опустили крылья и ждали, чем эта борьба кончится. Особенно удивительно, что замполит скис и боялся слово против сказать.
Ревкому во что бы ни стало необходимо было найти хоть какую-то зацепку и расправиться со мной и начальником рации.
Со мной это было трудно. Нервы тогда у меня были стальные, здоровье железное, и, главное, я жил в условиях моратория на потребление спиртного. С Володей Подпориным им было проще: человеку 46 лет, пять лет в армии, нервы уже не те, при этом не дурак иногда выпить. К тому же обостренное чувство справедливости и вспыльчивость в связи с этим.
При очередном заходе в порт (это был Санта-Крус на Канарах) Володя пришел с берега в легком подпитии, а капитан уже ждал его возвращения у трапа и спровоцировал его на скандал. При этом без причины хватал Володю за руки и кричал, что тот хочет его ударить. Володя, конечно, рефлекторно пытался вырваться и как-то случайно порвал капитану рукав рубашки. Или тот сам его порвал.
Я был вахтенным помощником и присутствовал при этой безобразной сцене. Кузьмину нужны были свидетели его избиения. Он подходит ко мне и чуть ли не рыдает: «Вы видели, Владимир Николаевич?! Он меня ударил и рубашку порвал! – и суёт мне в лицо порванный рукав. – Это нападение на капитана! Вы видели?».
