Я сделал вид, что очень удивлён: «Да нет, я ничего такого не видел. Слышал, что вы кричали на Подпорина. Не понимаю только – зачем. А рубашку вам действительно надо сменить. Не надо ходить в лохмотьях».
Молодые моряки, которые в этот момент находились рядом, услышав этот диалог, тоже подтвердили, что ничего криминального они не видели. Только Фёдор Романович, который ненавидел Подпорина за его честность и прямоту, охотно подтвердил факт жестокого избиения капитана. За что вскоре сам и поплатился.
Тут же капитан отдал приказание посадить Подпорина в канатный ящик, снять с должности, начальником рации быть второму радисту.
Канатный ящик – это глухое помещения в самой носовой части, куда при выборке якоря укладываются якорные цепи. Во времена парусного флота туда сажали на отсидку провинившихся матросов. Но в наше время такого идиотизма уже не было лет сто.
Владимир Петрович с радостью пошел под арест, прихватив с собой подушку и матрас. «Хоть высплюсь в спокойной обстановке. Не буду видеть эту рожу бородатую». Моряки втихоря носили ему туда в канатный ящик сухое вино и разные вкусные вещи с камбуза.
После этого случая обстановка на судне стала вообще зловещей. Должно было что-то случиться.
Через 4 дня Подпорина по приказу капитана должны были пересадить в море на танкер «Ростов», идущий в Новороссийск.
Я уже понял, что остался один на один с ревкомом и нужно принимать какие-то радикальные меры. Иначе этот полусумасшедший старик со своими одесситами доведёт экипаж до катастрофы. Будет в истории русского флота ещё одно восстание на крейсере «Очаков». А этого допустить никак нельзя. Тем более, что мы в составе эскадры. Да и становиться новым лейтенантом Шмидтом у меня никакого желания не было.
Я взял почтовый конверт и чистый лист бумаги. На листе кратко, но четко изложил то, что фактически происходит на судне. И краткий вывод, чем это может кончиться. Подписался, вложил листок в конверт и написал адрес: Новороссийск, КГБ, начальнику отдела транспорта. Когда пересаживали Подпорина, тихонько передал ему этот конверт.
Капитан с этим же танкером передал толстый пакет с компроматом.
В тот же день, когда Подпорин покинул судно, на своей вечерней ходовой вахте я поделился подозрениями со своим матросом Иваном Романовичем: «Ваня, вот что-то мне подсказывает, что сейчас Фёдор Романович придёт заступать на вахту пьяный. Он так рад, что начальника рации сняли с судна и отправили в Союз, что его подленькая душонка не выдержит такой радости и он примет на грудь». Ваня согласно кивнул: «Мне тоже подсказывает».
И точно, в 23.50 поднимается Фёдор на мостик. От него разит водкой, сам в радостно-возбуждённом состоянии.
Я молча звоню капитану по телефону: «Алексей Дмитриевич, прошу вас подняться на мостик. Фёдор Романович не может стоять вахту – пьян. В таком состоянии он не может обеспечить безопасность судна, а я не в праве сдавать вахту пьяному помощнику».
Это был первый удар по всей еврейской коалиции. Капитан поднялся на мостик, с упреком смотрел с минуту на своего пьяного любимчика. Потом велел ему идти спать, а вахту велел сдать четвертому помощнику Бутакову.
Володя Бутаков, когда услышал, что произошло, с радостью заступил на вахту и сквозь смех всё повторял: «Вахту принял! Ах Федя сволочь! Вахту принял! Ну и Федя…»
На следующий день Фёдор был осуждён на очередном командирском совещании, как слабый элемент негласно выведен из состава ревкома и должен был ждать своей участи по приходу в Союз.
Ревкому надо было что-то срочно делать со мной. Часть команды уже открыто вышла из повиновения и как-то само по себе сложилось, что эти люди, особенно комсомольцы, стали ориентироваться на меня.
Что только не придумывал этот маленький избранный народ, чтобы вывести меня из равновесия. Два раза на моей ночной ходовой вахте капитан в темноте тайно под покровом ночи пробирался босиком (для скрытности) на мостик по наружному трапу, неслышно становился у меня за спиной на крыле мостика и стоял в темноте, молча глядя мне в затылок, пока у меня не появлялось ощущение, что сзади кто-то на меня смотрит. Оглядываюсь: на мня в упор из темноты смотрит совиными глазами бородатый капитан!
Первый раз я невольно вздрогнул, очень уж неожиданно это было. На секунду мне показалось, что у капитана что-то с головой. Спрашиваю: «Что случилось, Алексей Дмитриевич?». Он в ответ таинственно протянул: «Ни-че-во…» – и медленно пошел к трапу.
Мой матрос Иван Романович услышал разговор, пришел с левого крыла и говорит: «Это он хочет расшатать твою нервную систему. Думает, что ты устанешь и на чем-нибудь сорвёшься». – «Ну, это мы ещё посмотрим, у кого нервы крепче».
Через несколько ночей этот случай повторился. Но теперь уже я спокойно обернулся и несколько равнодушно сказал капитану: «А, это опять вы?» – и пошел не спеша в штурманскую рубку посмотреть на карту. Капитан потоптался в нерешительности по мостику и ушёл, похоже разочарованный. Не сработало!
