В Конакри, я уже об этом писал, после неудавшегося во Фритауне нападения негров на судно, капитан, оправившись от испуга и немного подумав, решил, что этот случай можно перевернуть с ног на голову и как-то использовать против меня. Он, как уже вошло в традицию, собрал командирское совещание и начал нести ахинею, что, мол, третий помощник Егоров действовал не по Уставу. Надо было не вступать в конфликт с людоедами, а следовало объявить общесудовую тревогу, запереть в надстройках все бронированные двери, вызвать подкрепление с десантных кораблей и дальше в таком роде. Командиры молча сидели и обречённо слушали этот бред сивой кобылы. Я тоже молчал. После обвинительной речи капитан торжественно объявил приговор: объявить Егорову строгий выговор с понижением в должности по прибытии в Союз. Все разошлись без единого слова.
В этот же день пришла радиограмма из Штаба Флота за подписью командующего Черноморским флотом адмирала Ховрина Н. И., в которой сообщалось, что приказом адмирала мне объявляется благодарность за проявленное мужество и самоотверженность при отражении нападения распоясавшихся людоедов, а также присваивается очередное звание старшего лейтенанта Военно- Морского Флота. У меня даже сохранилась в трудовой книжке запись, сделанная в Отделе Кадров пароходства в связи с этим приказом.
Капитан после этой радиограммы несколько дней ходил как обкаканый. А нормальные моряки немного взбодрились. Вспомнили, что кроме капитана с его прихвостнями существует ещё адмирал, КГБ и ещё кое-что.
*****
Недели за две до прихода в Севастополь капитаном было принято следующее судьбоносное решение: срочно заслушать мой отчет о работе и обсудить мою деятельность на командирском совещании. Не учли только они одну вещь – мои выдающиеся литературные способности. За пару часов я накатал такой отчет, что, перечитав, сам чуть не прослезился от умиления и гордости за нашего третьего помощника. И, главное, всё правда. По отчету получалось, что капитану выпало редкое счастье работать с таким идеальным штурманом, как я. А все другие командиры, кроме шеф-повара, просто могли с восторгом смотреть на меня и учиться морскому делу.
Капитан с кислым лицом сидел и слушал о моих блестящих достижениях. В конце выступления я предложил приложить печатный экземпляр доклада к протоколу совещания, чтобы не затруднять 1-го помощника при написании протокола описанием моих трудовых подвигов.
Капитан минуту помолчал, потом с кислым видом промямлил: «Ну что же. Видимо, придётся одобрить работу Владимира Николаевича. Есть другие мнения?». Других мнений не нашлось.
До прихода в Союз оставалось около двух недель, а вопрос с третьим помощником в ревкоме ещё не был решен.
Ревком собирался в каюте капитана каждый день и о чём-то они там шепотом совещались. Мы уже потихоньку продвигались в сторону Чёрного моря. В разных точках раздавали кораблям эскадры остатки топлива.
Неожиданно капитан предпринял, видимо уже от отчаяния, последнюю попытку расправиться с непокорным третьим помощником.
По судну объявляется, что через два часа состоится командирское совещание, на котором будет рассмотрено поведение третьего помощника.
Собрались все командиры в кают-кампании. Капитан торжественно заявляет, что неожиданно выяснились некоторые обстоятельства, которые, наконец-то, высветили истинное лицо третьего помощника Егорова, «которому я, как капитан, оказывается не могу больше доверять судно и экипаж». По этому поводу имеется рапорт 4-го механика Вусатого (а этот гадёныш действительно был с усами), который сейчас же доложит обстоятельства дела.
Вусатый встаёт и, потупив глазки, докладывает, что при стоянке в Санта-Крусе на Канарах, будучи вахтенным механиком он видел, что с судна через трап местные аборигены вынесли запасной бронзовый клапан, весом 15 кг. А бронза ценилась в тех местах очень дорого. При этом вахтенный помощник Егоров, якобы, стоял у трапа и не предпринял никаких действий, чтобы воспрепятствовать краже судового имущества.
Я даже не возмутился. Просто стало даже жалко этих людей: есть ли у них вообще предел подлости?
Командиры молча слушали эту печальную историю с обреченным видом. Все уже капитулировали перед ревкомом. Кроме меня. Я терпеливо слушал бред Вусатого, а сам думал: «Ну ты попался, гадёныш!».
Дали мне последнее слово перед оглашением смертного приговора. Я задал Вусатому несколько наивных наводящих вопросов, вроде: а когда это было, дату, время. Вусатый хорошо подготовился и отвечал без запинки, как по бумажке. Потом попросил его уточнить, что это за клапан такой бронзовый похитили. Он подробно описал. «А вы, товарищ Вусатый, точно видели как это было?». Он бодро подтвердил.
Я попросил мои вопросы и его ответы слово в слово записать в протокол. Потом задал последний вопрос: «А почему вы мне не доложили, как вахтенному помощнику? Вы же были обязаны доложить мне. Тем более, что у вас на глазах расхищалось ваше механическое имущество из машинного отделения».
