«Вот что, хлопцы. Я понимаю, что обстановка на судне стала невыносимой. Но, я вам обещаю, что скоро, как только мы придем в любой советский порт, всё встанет на свои места. И в Новороссийске нас уже ждут для разборок. Надо сжать зубы и терпеть. Если вы грохнете капитана или кого-нибудь из его свиты – это будет очень плохо. (В этом месте Бардылёв с Грищенко переглянулись и опустили головы.) Так плохо, что вы этого даже представить не можете. Мне не жалко капитана. Но из-за этой сволочи, если он вдруг исчезнет в море, никто из нас уже не сможет ходить заграницу. А семьи надо кормить. Вы же знаете, какие в нашей стране порядки. И в первую очередь вы подставите меня. Поэтому слушайте приказ.
Первое – капитана и членов ревкома руками не трогать!
Второе – строго выполнять свои должностные обязанности, несмотря ни на что.
Третье – общаться с капитаном и членами только по службе и строго по Уставу: на «Вы» и по имени-отчеству. Можно также обращаться по должности. Например, «товарищ третий механик». Кто забыл, как это делается, возьмите Устав Морского Флота и почитайте. Он для таких случаев и существует.
И четвёртое – если возникнут вопросы, спрашивайте меня. Я постараюсь ответить».
Моряки согласились никого не трогать и держать дисциплину. Сказали, что надеются на меня. И обещали, что при разборках в Новороссийске все, как один, поддержат меня. А, если кто попытается уклониться, с тем как с предателем. На счёт рукоприкладства – это можно отложить до берега.
Боцман заметил, что второго такого рейса с этим капитаном он не выдержит. Если капитан останется, боцман сойдёт на берег или будут жертвы.
Мы без шума разошлись по каютам.
Капитан Кузьмин, кстати, так и не узнал, что я спас его от преждевременной насильственной смерти.
Замполит же как-то прослышал об этом тайном комсомольском собрании и при встрече один на один сказал мне спасибо за это.
Моряки стали после этого вести себя сдержано и строго официально. Это угнетающе подействовало на членов ревкома. По мере приближения к Союзу в их рядах началась тихая паника. А тут ещё из Штаба пришла радиограмма о том, что заход в Севастополь отменяется, нам нужно срочно передать остатки груза на танкер «Ашхабад» и идти прямиком в Новороссийск. Стало ясно, что нас уже ждут там с нетерпением.
*****
В один из солнечных дней мы стояли на якоре и передавали остатки груза на «Ашхабад». Я поднялся на мостик поболтать с четвертым помощником и радистом. Сел на крыле мостика на ящик от своего секстана. Ребята тоже присели рядом на солнышке. Мирно разговариваем.
Тут из ходовой рубки на крыло выходит капитан Кузьмин в расстёгнутой рубашке и босиком. В демократическом, так сказать, виде, с явным намерением поговорить по душам. Нам, конечно, по всем правилам, следовало встать и поздороваться. В другое время мы бы так и сделали. Но в этот момент мы, не сговариваясь, остались сидеть и даже никто из нас не сказал «здрасьте».
Капитан молча потоптался по деревянной палубе, понял, что задушевного разговора не получится. Я его спрашиваю: «А, что это вы босиком, Алексей Дмитриевич?». Он так благодушно отвечает: «А я вот, как Иисус Христос, решил босичком погулять», – и направляется к трапу.
Я подумал, что просто так его отпускать нельзя: «Алексей Дмитриевич, а вы не забыли, что потом случилось с Христом? Как его евреи продали?».
Кузьмин замер на месте. Через секунду его лицо выразило недоумение граничащее с испугом. Кажется, только сейчас до него дошло, что всё его окружение – одесские евреи.
Я встал и подошёл к нему на короткую дистанцию для добивания: «Алексей Дмитриевич, вы можете приказать, чтобы ваши подчинённые по ночам мне спать не мешали? У меня нервы расстроены!» – «А кто вам спать мешает?» – «Да вот вчера 4-й механик Вусатый разбудил среди ночи и плакался за жизнь. Всё спрашивал, что же будет теперь, когда придем в Новороссийск. А сегодня ночью 3-й механик Маслов скулил под дверью. Надоело, не могут, что ли, до прихода в Новороссийск потерпеть?».
Это был последний удар. Практически нокаут. Ревком стал разваливаться на глазах. Федор Романович стал очень вежливым и иногда пытался поговорить со мной по душам. Но я разговаривал с ним только на «вы» и только на служебные темы. Остальные члены как-то исчезли из виду и старались вместе не собираться. Решили, кажется, что лучше спасаться поодиночке, чем тонуть всем в одной шлюпке.
Через пару дней, когда мы уже шли прямиком на Новороссийск, капитан попытался сдаться мне в плен.
На ботдеке носовой надстройки я упражнялся с боксёрским мешком. Это обычная ежедневная разминка. У меня была такая странная привычка: когда я приходил на другой пароход, то первое, что я делал, это мыл с мылом всю каюту от подволока до входной двери, а затем брал у боцмана кусок новой толстой парусины, гардаман и шил парусной иглой большой боксёрский мешок.
Капитан несколько минут стоял в сторонке и смотрел, как я отрабатываю на мешке прямые удары. Видимо, ждал, когда я подустану и остановлюсь.
