По дороге фабрикант мне доверительно сообщил, что жена его сегодня куда-то уехала и мы всей компанией поедем к нему. Он покажет нам свой дом, музей своих охотничьих трофеев, а потом мы можем веселиться и пить сколько влезет, потому, что баб в доме не будет.
Вася, наивный человек, предложил купить по дороге пару бутылок и что-нибудь закусить, но мсье Гринер заверил, что он настоящий капиталист и в его баре дома найдется все необходимое.
Подъехали к его дому, где-то недалеко от города. Дом двухэтажный, шикарный даже для Канады, стоит метрах в пятидесяти от дороги на небольшом пригорке. Что меня удивило, так это отсутствие заборов и широкая со ступенями зеленая синтетическая ковровая дорожка, ведущая от дороги к дверям дома. Это впечатляло.
Зашли в дом. Буржуй с похвальной гордостью стал показывать нам устройство комнат и туалетов. Мы с Васей старались не выдать своего удивления. Хотя, по правде сказать, в начале семидесятых годов прошлого века ничего подобного в Советском Союзе не было.
Канадцы внимательно следили за нашей реакцией, но мы с Васей, верные идее построения развитого социализма в условиях бесклассового общества, вежливо кивали головой и особого восторга не проявляли.
В конце концов Вася Горбенко прямо спросил: «А где тут бар?».
Молодежь, у которой с юмором все было в порядке, не выдержала и расхохоталась. Но буржуй Артур Гринер упорствовал в своем желании доказать нам преимущество капиталистического строя. Спрашивает меня: «Нет, Володя, ты скажи честно, у вас в России такие дома есть?». Отвечаю: « Нет, Артур, таких домов у нас нет. Но у нас ведь и капиталистов нет». В этом месте молодые канадцы радостно заржали. Видимо, их дома были гораздо скромнее. «Но я вам обещаю, Артур, как только у нас в России возродится капитализм, я построю себе такой же дом».
Теперь уже смеялся Вася Горбенко. В то время это звучало, как хорошая шутка юмора. Возрождение капитализма в России тогда даже во сне никому не снилось. Однако, как показал дальнейший ход событий, шутка моя оказалась вещей и мне впоследствии самому пришлось поучаствовать в возрождении капитализма в России.
Я иногда думаю, может не стоило мне тогда так шутить? Но дом такой же я себе через сорок лет построил.
Артур Гринер призадумался над моими словами. Видимо, не мог себе представить, как все это будет в России происходить. Потом махнул рукой и говорит: «Пошли в подвал. Там у меня мой охотничий клуб и бар. Женщин я туда не пускаю». В подвал со второго этажа спускались на лифте. (Зачем в двухэтажном доме лифт?).
«Подвал» оказался настоящим музеем охотничьих трофеев, оборудованный с той же неудержимой роскошью, что и весь дом. По стенам развешены ружья разных калибров, шкуры и чучела убитых животных, в основном африканских.
Я тут же по этой теме рассказал, как мой папа, когда я был маленьким и мы жили на Южном Урале, стрелял лосей и горных козлов и я вырос на этом мясе. Казалось бы, ничего удивительного. Так, к слову пришлось. Но канадцы очень удивились: вы питались лосиным мясом!? А что, в магазинах не было детского питания и полуфабрикатов из телятины?
Пришлось им сообщить, что вообще-то не было магазинов, а был папа-подполковник, герой войны тридцати лет, который в свободное от службы в полку время бегал на лыжах по лесу за лосями, валил их из карабина, и эти мясом кормил меня с братьями и солдат в лазарете своего полка.
Канадцы были шокированы этим сообщением. Мы сели вокруг стола и они уже без всяких шуток вполне серьезно стали задавать мне вопросы о моем отце, нашей семье и нашей жизни. И какой войны герой мой отец?
Мне тогда было всего 24 года, все казалось легким, в порядке вещей. В том числе и наша прошлая жизнь. Казалось, что настоящая война была только одна. Вроде все должны об этом знать.
Я коротко и без всякого трагизма рассказал, как мой отец, когда ему было 23—24 года, воевал с немцами, был начальником штаба полка, как он был ранен последний раз в Сталинграде, как погибли его брат, моя бабушка по маме, как мой старший брат Виталька попал в блокаду в Ленинграде и его под бомбами вывозили по Ладожскому озеру, как потом отец служил в Генштабе, кое-что про Корейскую войну и свое детство в Пхеньяне.
Канадцы как-то притихли, веселье прошло. Слушали внимательно, спрашивали, что было дальше. А дальше получалось, что нормально мне с моей семьей и с отцом пришлось пожить только года три-четыре перед окончанием школы. А потом опять: училище, шесть лет казармы, пароходы и подводные лодки. Мне тогда это казалось нормальным, а канадцы призадумались. Видно по всему, не представляли они как мы живем в России, а о войне с Германией они давно забыли.
На минуту все замолчали. Я предложил Васе рассказать, как он жил в Одессе, когда во время оккупации в ней хозяйничали румыны. Но Вася отказался: «Не надо. Хватит с них. А где тут бар, в конце концов, или мы не будем пить?».
Вытащили бутылки, стаканы и закуску. Налили. Канадцы сидят в подавленном настроении, о чем-то размышляют.
