В общении со штурманами, радистами, вахтенными матросами и другими моряками (кроме капитана), если нужно было что-нибудь сказать или ответить на вопрос, я старался сначала сказать эту фразу по английски, потом тут же говорил это по русски.
Поначалу моряки пугались и ошарашенно взглядывали на меня. Потом привыкли и покорно ждали перевода. Потом некоторым эта игра даже понравилась и они пытались отгадать, что я им сказал. Английский на судне знал только второй помощник Толик Кременюк. Тому переводить не надо было.
Так мирно мы шли наискосок через Атлантику в сторону Гибралтарского пролива, наивно полагая, что впереди нас ждёт «домашнее» Средиземное море, Босфор, родные берега, отпуск, шашлыки и всё, что с этим связано.
Прошло недельки три, уже должны показаться на горизонте долгожданные Испанские берега. Я стою на вахте, погода отличная, солнце сияет, ветерок такой сухой с Африки барашки по воде гонит. То и дело на мостике звонит телефон: моряки интересуются не показался ли Гибралтар на горизонте. У всех настроение праздничное. Еще бы, каких-нибудь восемь суток – и мы дома!
Включаю локатор, милях в 40, вижу, на экране отбивается португальский мыс Сан-Висенти – это уже Европа. Ощущение такое радостное. Как будто после долгой разлуки подходишь к двери своего дома.
И вот в этот момент открывается дверь штурманской рубки и на мостик заходит, как ни в чем не бывало, капитан Самофалов. Поздоровался, осмотрел горизонт и говорит будничным голосом: «Владимир Николаевич, достань-ка из стола генеральную карту и прикинь пеленг от нас на Канарские острова».
Я достал, прикинул и бодро докладываю: «От нашей точки на Канары – 218 градусов!». До сих пор помню этот курс. «А зачем, Иван Петрович?».
«Пойдем в Читтагонг через Канарские острова», – отвечает он безразличным тоном, как будто речь идет о прогулке в булочную.
У меня непроизвольно вырвался нервный смешок: «Ха-ха-а… Шутите, Иван Петрович?».
Чтобы рассеять мои сомнения капитан достал из кармана рубашки радиограмму и протянул мне.
Точного текста я не помню, но в общем нам сообщили, что пшеница, которую мы везли, продана Организации Объединенных Наций и, в связи с голодной катастрофой в республике Бангладеш, мы направляемся на выгрузку в порт Читтагонг. Потом еще там было сказано, что для пополнения запасов воды, топлива и продуктов мы можем зайти на Канарские острова. Дальше следовали пожелания счастливого плавания и здоровья всему экипажу.
Я с трудом сдержался от различного рода эмоциональных восклицаний с междометиями. Просто спросил: «Иван Петрович, я так понимаю, надо ложиться на курс 218?». «Правильно понимаешь».
Выключил авторулевой, положил руль 15 градусов вправо и танкер потихоньку начал описывать дугу, приближаясь к новому курсу. Дверь родного дома с шашлыками отодвинулась сразу куда-то на другой конец Земного шара.
Мой вахтенный матрос Иван Романович, увидев, что судно на полном ходу легло в поворот, побежал с крыла мостика в рубку к авторулевому: «Что случилось, Николаич?».
Я уже полностью взял себя в руки и по примеру капитана говорю скучным голосом: «Всё нормально Ваня. Надо тут ненадолго в Читтагонг зайти». – «А это где?» – «Недалеко здесь. Обогнем с юга Африку и там как раз напротив через Индийский океан Читтагонг находится. Месяца два ходу, не больше. Ну там, выгрузка, то да сё. Назад домой месяца три идти. Да, ещё на Канары зайдем на недельку. В общем месяцев через 7—8 будем дома, если по дороге нам рейсовое задание не дополнят».
Иван Романович минуты две смотрел на меня остекленевшим взглядом. Я уже начал беспокоиться за его голову, но военное детство и партизанская закалка сделали своё дело: Ваня был не человек, а кремень. Через две минуты Ваня закрыл рот, подошел к рулю, глухо спросил: « Какой курс?» -«218!» – «Есть 218!».
Иван Петрович сидел в сторонке в лоцманском кресле и с интересом наблюдал за этой сценой.
*****
До Канар идти недалеко – каких-нибудь 700 миль. Двое суток хода. В кают-компании после поворота на 218 настроение было угнетенное. Это понятно: рушились все планы на отпуска, от кого-то неизбежно должна была уйти невеста или жена, у кого-то в рейсе родился ребенок и теперь он увидит его впервые в годовалом возрасте.
В те времена не существовало спутниковой связи, роуминга и прочих чудес электроники. Раз в месяц разрешалось через радиста послать домой короткую радиограмму, да и то, когда была радиосвязь. А в южном полушарии радиосвязь с Союзом практически отсутствовала. Что там делается дома, мы иногда не знали месяцами. Это, конечно, сильно угнетало и действовало на психику моряков. А, когда наконец приходили какие-то известия из семьи, то они далеко не всегда были радостными. Семьи часто рушились, не дождавшись возвращения моряка, и сделать ничего невозможно – потому что ты на одном конце света, а они все на другом.
В общем хуже, чем в космосе. За космонавтами хоть с земли следят, да сеансы телевизионной связи каждый час. А здесь ты вроде никому не нужен. Где ты и что с пароходом происходит, никто не знает.
