За полчаса да смены приливного течения спускаюсь в каюту капитана и докладываю: «Иван Петрович, через тридцать минут смена течения. Придет сильная волна с борта. Как бы буксир не пострадал. Может поднимем водолазов, да переждем? Пусть буксир отскочит от борта да постоит на якоре пока волна не убьётся?».
Полупьяный эпроновский капитан уставился на меня и спрашивает у Ивана Петровича: «Это кто?» – «Четвертый помощник. Он в таблицах приливов разбирается». – «Да-а?.. Все равно! Мы тут в Читтагонге, как у себя дома. Все знаем. Пусть работают!». Иван Петрович согласно кивнул: ну понятно, они спасатели, местные условия знают, им и карты в руки.
Мне все это сильно не понравилось, на душе кошки заскребли. Спустился на шлюпочную палубу со стороны пришвартованного буксира и крикнул на буксир, чтобы позвали старпома. Молодой старпом высунулся из рубки буксира. Я объяснил ему, что минут через двадцать будет сильная бортовая качка и волна метра четыре. Посоветовал заранее поднять водолазов и оборудование из под воды на борт. Старпом был трезвый и молодой, поэтому соображал быстро. Взялся двумя руками за голову, спрашивает: « Где наш капитан?» – «Пьет с нашим водку и закусывает. Да ты не жди, выдергивай водолазов и готовь машину по авральному. А то потом тебе же и отвечать придется». Старпом быстренько взял себя в руки: «Спасибо тебе! Пятнадцать минут у меня есть?» – «Есть!» – «Успеем!».
Навигация – наука точная. Поэтому ровно в расчетное время наш танкер развернуло на якоре и с правого борта пришли крупные волны. Пришлось мне опять спуститься в капитанскую каюту для уточнения обстановки.
На этот раз ничего объяснять не пришлось. После нескольких жестких ударов буксиром в борт нашего танкера, эпроновский капитан протрезвел и по УКВ-радиостанции прямо из-за стола с закусками стал давать указания своему старпому на отход от нашего борта. Самому ему перебраться на свой буксир уже было нереально. Буксир так поднимало на волне и колотило об наш борт, что становилось страшно.
Но молодой старпом с буксира бодрым голосом уверил капитана, что у них все в порядке: «Успешно оборвали все швартовые концы и полным ходом отскакиваем от танкера на рейд.»
И тут пьяный эпроновский капитан вспомнил: «А водолазы?!!» – «На борту, уже подняли!».
Капитан облегченно плюхнулся со своей радиостанцией в кресло, потянулся с рюмкой к Ивану Петровичу: «Видали какие у нас в Эпроне орлы! Они и без таблиц приливов знают где опасность. Чутье уже выработалось! Одно слово – эпроновцы! Капитан может спокойно пить водку, а помощники сами знают, что делать».
С большим интересом наблюдал я эту сцену. Тогда мне и в голову не могло прийти, что через несколько лет я сам буду работать капитаном на таком же буксире в Эпроне! Вот судьба!
Позднее выяснилось, что эти спасатели действительно уже несколько месяцев работают в Читтагонге. Но работали они в речке Карнапхули, в открытое море ни разу после прихода из Владивостока не выходили. Ну и расслабились. Река она хоть и очень большая, но все-таки не море: волны такой не бывает.
Однако спасатели свое дело сделали – дня через два подводной газовой резкой освободили нас от чужой якорь-цепи. Мы своим ходом перешли на прежнее место якорной стоянки и продолжили выгрузку.
Как всегда при аварии, набежали, как вороны на падаль, всякие портовые власти. Посыпались иски от судовладельцев поврежденных сухогрузов и даже от одного греческого парохода, которого там и близко не было.
Портовые чиновники удовлетворились некоторым количеством долларов-денег и как-то быстро позабыли о поломанном трубопроводе и нефтяном пятне. А вот от греческих судовладельцев пришлось отбиваться по полной программе. В общем, последние пару недель в Читтагонге мне спать почти не пришлось. После вахты садился за печатную машинку с английским алфавитом и печатал различные документы для судебного разбирательства: свидетельские показания, протоколы, письма, выписки из судовых журналов, протесты и уже не помню еще чего. Практика по деловой переписке на английском получилась отличная.
А выгрузка шла своим ходом днем и ночью. По ночам на грузовой палубе пылали костры: индийцы варили толченую пшеницу и тут же, сидя у костров целыми семьями, поедали её. В клюзах якорных цепей устроили туалеты. Ловили рыбу с борта и тут же её вялили и ели без соли. Половина этих людей выглядела больными: с язвами, трахомой и еще бог знает с чем. Жутко все это выглядело. Выходить с надстройки на палубу было просто опасно.
Послал однажды вахтенного матроса по какому-то делу на бак. Он вернулся с бледным лицом: «Только что, – говорит, – видел, как по течению вдоль борта проплыл мертвый младенец… Глазам своим не поверил… Когда мы уйдем отсюда?».
Что я мог ему ответить? Приходилось терпеть сжав зубы.
Как-то вечером на греческом сухогрузе, ошвартованном у нашего правого борта для погрузки, команда начала вдруг готовить какое-то мероприятие. Расставили на кормовой палубе скамьи амфитеатром, наладили освещение, поставили стол с выпивкой, а посреди этого театра стали устраивать канатами что-то вроде ринга.
