Рейд Читтагонга сильно подвержен приливно-отливным течениям со стороны Индийского океана. Каждые 6 часов течение меняет направление на 180 градусов. При этом скорость течения на максимуме достигает 6 узлов – это скорость танкера на «Малый вперед». Грунт там илистый, якорь плохо держит. Поэтому на вахте (мы несли штурманские вахты по 4 часа, как в море на переходе) штурманам приходилось внимательно следить за изменением течения и вовремя давать в машинное отделение команду запускать главный двигатель, чтобы подрабатывать винтом против течения. Особенно сильное течение бывало при отливе потому, что в Читтагонг стоит на устье двух сливающихся рек, Ганга и Брахмапутры, Это самые крупные и полноводные реки Индии, выносят в море огромное количество воды и ила. При приливном течении с моря часто приходила океанская волна высотой до 4-х метров. В это время судно как раз на смене течения разворачивало на якоре бортом к волне и возникала сильнейшая бортовая качка. А если учесть, что в это время к нашему борту бывало пришвартовано от одного до трех сухогрузов, на которые перегружалась пшеница, то картина получалась на грани катастрофы. От вахтенного помощника требовалось постоянное внимание и холодный расчет.
К этому можно прибавить что вахты менялись через 4 часа, а течение через 6. То есть разворачиваться на якоре и подрабатывать машиной приходилось каждый раз в другое время вахты, а иногда на стыке вахт. А выгрузка и швартовка сухогрузов производились круглосуточно.
Я стоял три вахты в сутки по 4 часа, второй помощник Федор Романович две вахты и старпом одну. Второй помощник Толик Кременюк вахты не стоял: болел малярией и занимался выгрузкой. Все мы, конечно, сильно уже устали, началась бессонница. А от недосыпания, плохого питания и постоянного нервного напряжения у многих начался сильный авитаминоз. Но мы старались держать себя в руках при любой ситуации. Меня еще в училище к этому приучили: моряк должен терпеть все пока не помрет или не потонет вместе с пароходом (что в сущности одно и то же). Или, говоря иносказательно словами знаменитого кораблестроителя академика Н. А. Крылова, «Корабль должен тонуть равномерно, на ровном киле, без крена и дифферента.»
Первым сломался наш знаменитый, рожденный под парусом, Федор Романович.
В 20.00 по судовому сдаю ему вахту и подробно объясняю обстановку: течение только что сменилось на приливное, начинать подрабатывать машиной нужно будет примерно через 30 минут, механики предупреждены, главный двигатель в готовности. Смотри внимательно за скоростью течения, не отвлекайся. Позади нас по течению стоят на якорях два сухогруза: первый в 4 кабельтовых, второй в 7 с половиной. Локатор включен, посмотри эти расстояния и постоянно их контролируй. Не прозевай дать ход машиной.
Федя, как всегда бодро, послал меня на завтрак и заверил, чтоб я не волновался. Я на всякий случай записал карандашом в черновом вахтенном журнале все, что ему передал, включая пеленги и расстояния до соседних судов.
Потом произошло следующее.
Мы сидим завтракаем в кают компании. За столом капитан, второй помощник, я и несколько человек других командиров. Иллюминаторы на палубу открыты. Слышится шум вакуум-клинеров и галдеж арабов на палубе. И мне почему-то явственно чудится командирский голос Федора, вроде он чего-то арабам на палубе кричит. Я только успел подумать: «А чего это он вдруг не на мостике?» – как с палубы заревел боцман, а за ним несколько наших матросов. Между короткими русскими выражениями слышалось еще более ужасное: «Сорвало с якоря!» и «Несет!».
Мы со вторым помощником переглянулись, соображая, что это значит. А капитан уже бросил чашку и, опрокинув кресло, помчался по внутренним трапам на ходовой мостик. Мы за ним.
Несмотря на свой излишний вес, Иван Петрович проскакал четыре этажа до мостика мгновенно, быстрее нас молодых.
Выбежав вслед за капитаном на крыло мостика, мы увидели ужасную картину. Судно начавшимся приливным течением сорвало с якоря, и эта махина весом около пятидесяти тысяч тонн несется кормой вперед прямо на стоящий сзади по течению сухогруз. Причем вместе с пришвартованным к правому борту греческим судном, на которое идет выгрузка пшеницы. Идем кормой вперед очень быстро, со скоростью 4—5 узлов, не меньше. Пока мы соображали, что тут можно предпринять, капитан за одну секунду уже принял решение: он подбежал к машинному телеграфу и переложил ручку телеграфа на «Самый полный вперед». В надежде на то, что машина прогрета и готова к работе, а механики в машинном отделении стоят на «Товсь».
Механики не подвели. Судно вздрогнуло, это запустился и начал набирать максимальные обороты главный двигатель. Из-под кормы от винта вырвалась гигантская струя воды, диаметром метров в десять, вперемешку с илом.
