И тут неожиданная радость постигла нас. Узнаем, что в этом порту у причала грузится танкер под аргентинским флагом, на котором вся команда русская из Новороссийского пароходства. Множество знакомых. В том числе и наш бывший старпом, мой приятель Юрий Иванович Афанасьев. Капитан говорит: ждите гостей, обещают приехать с гостинцами.
И точно: через пару часов подходит к нам рейдовый катер и в нем человек 15 русских моряков. У каждого нашлись знакомые на «Ленино». А Юра Афанасьев вообще родной наш человек. Его вся наша команда любила. Штурмана собрались у капитана, рядовые разбрелись по каютам со своими кампаниями.
И тут началось. Морякам только дай за рюмкой на морские темы поговорить. Тем более, что и мы, и они на родине давно не были. Да и по новым людям соскучились.
Сначала все шло мирно. Немного выпили и поговорили. Потом еще немного выпили и поговорили. А потом я понял, что начался необратимый и неуправляемый процесс. Многомесячные стрессы произвели на психику моряков вполне закономерное воздействие. Короче, почти все потеряли контроль над собой, какой-то коллективный психический срыв. Пошла неуправляемая пьянка.
Капитан понял, что ничего уже сделать невозможно. Главное избежать потерь или хотя бы свести их к минимуму.
Иван Петрович за столом жалобно-просительным тоном сказал мне: «Владимир Николаевич, ты видишь что творится!? Я тебя прошу: проследи за порядком. Сейчас бункеровщик с топливом подойдет и баржа с водой. Возьми пару практикантов, сделай все сам. А то хана! Лоцман уже на 20.00 заказан. Надо будет из порта выходить». Пришлось мне совмещать праздник с судовыми работами. Хорошо хоть практиканты из Ростовской мореходки оказались порядочными и трезвыми.
Сколько в этот день было выпито и сколь проклятий послано в адрес руководства пароходства и в Читтагонг – не сосчитать! Трезвыми оставались только пацаны-практиканты и один моторист, который принципиально не пил.
Я же применил секретный способ выживания: каждую выпитую рюмку водки запивал половиной кружки растворимого кофе. Вредно, конечно, но другого выхода не было. А здоровье было молодое, я на него надеялся.
И вот к концу дня Иван Петрович по громкоговорящей связи, которую слышно во всех каютах и помещениях судна, душевно обращается к морякам и просит всех выпить по последней рюмке, попрощаться и аргентинскому экипажу погрузиться на наш мотобот и вернуться на свое судно, так как через пару часов придет к нам лоцман и мы снимаемся с якоря и идем опять в дальние страны.
Мотобот пришлось спускать мне с практикантами.
Через минут 15 все собрались пьяной толпой на грузовой палубе возле штормтрапа для посадки в мотобот. В мотоботе, естественно, я за рулем и единственный непьющий моторист вместо механика.
Сначала скинули в лодку два мешка ржаной муки в подарок аргентинскому экипажу. Больше подарить было нечего. А они соскучились по черному хлебу.
Потом моряки начали со слезами прощаться, обниматься и поодиночке сползать по штормтрапу ко мне в мотобот. Я был относительно трезвый и заметил, что почему-то кое-кто из наших моряков тоже прощально обнимаются с товарищами и лезут в лодку. Иван Петрович тоже это заметил и пытался вернуть своих, но моряки его успокоили: мол, мы по дороге еще поболтаем и поможем им донести мешки с мукой, а то они пьяные, еще утопят муку. А мешки действительно по 90 кг весом, не всякий трезвый подымет. Иван Петрович успокоился и опрометчиво разрешил помочь.
Но мне в душу закрались смутные сомнения и, пока мы шли по рейду до ихнего парохода, на всякий случай пересчитал своих в лодке. Оказалось 9 человек вместе со мной.
Пришвартовались к причалу, где грузился «аргентинец». Я только раскрыл рот, чтобы дать команду на отход от причала, но уже было поздно. Мои моряки как тараканы поползли на причал и в обнимку с «аргентинцами» пошли на их пароход и растворились во внутренних помещениях.
Юрий Афанасьев тоже понял мою растерянность и говорит: «Да не волнуйся, Володя. Они сейчас еще по рюмке выпьют и через полчаса соберутся в лодке. Пойдем ко мне в каюту музыку послушаем. Еще выпьем чуток. Когда и где еще мы с тобой увидимся в следующий раз!».
Делать нечего, пошли к Юре в каюту. Он включил магнитофон, налил коньяк по рюмкам. Но мне не пьется и музыка не слушается, на душе тревожно: лоцман через час будет на судне, надо возвращаться. А я своих людей растерял и непонятно как их собрать в таком виде.
В конце концов минут через 20 говорю Юре, что надо что-то делать, а не то будут крупные неприятности, не хочется капитана подводить. Юра понимает: «Сейчас я пойду на мостик, сделаю объявление по громкой, чтобы „ленинцы“ собирались у мотобота».
