Через несколько минут, уже немного успокоившись, Иван Петрович решил поинтересоваться как идет процесс выборки якоря: «Федор Романович, как там у вас дела?». Федя бодро отвечает: «Нормально. Перешел на правый борт!». Капитан в недоумении: «Не понял! Якорь цепь, что ли, на правый борт перешла?» – «Нет! Я перешел на правый борт!».
Это уже было слишком даже для Ивана Петровича!
«Федор Романович!!! Вон с бака!!! Завтра утром ко мне с дипломом!…В матросы к… матери!» – и мне дрожащим голосом: «Владимир Николаевич!..».
Мне не нужно было объяснять, что делать. Стрелой сбежал через все четыре этажа надстройки на грузовую палубу и потом спринт по 150-метровому переходному мостику на бак. Там безрадостная картина: Федя после окрика капитана, как приговоренный к расстрелу, плюнул на все условности, сел на палубу под брашпилем и курит свою последнюю в жизни сигарету. Боцман вообще потерялся среди механизмов, почему-то еще сильнее пытается затянуть ленточный стопор, а разобщенный брашпиль сам по себе вращается в холостую.
С полсекунды я не мог понять, что делать. То ли оттаскивать пьяных Федю и боцмана от этих страшных вращающихся механизмов, то ли звать на помощь. Для начала остановил брашпиль. И тут вижу, что двое моих верных практиканта с кормы уже подбегают ко мне на помощь. Втроем мы быстренько сообщили брашпиль (дело физически одному непосильное) и начали вирать якорь-цепь. Федя ходил между нами и пытался что-то мычать по-командирски, но я так гаркнул на него, что он повернулся и пошел спать. Боцман за ним.
Минут через 15 якорь был выбран. Я по громкой доложил на мостик: «Якорь в клюзе!». В ответ капитан: « Николаич, беги сюда на мостик!».
Побежал назад и матросиков-практикантов прихватил с собой.
На мостике один капитан, не считая лоцмана. Пароход как вымер, ни души не видно. А ведь экипаж – 47 человек. Что там в машинном отделении делается не видно, но подозреваю, что там справляется единственный непьющий моторист.
Лоцман как увидел, что я стал на руль, подскакивает ко мне с таким видом, что ему срочно нужно в туалет по нужде и быстро так говорит: «Давай малый ход! Вон там далеко видишь красный и зеленый огни? Это выход из порта! Счастливого плавания!» – и бегом побежал вниз на свой катер. Натерпелся бедняга. Видать не часто приходится ему встречаться с русскими моряками в этой глуши.
Иван Петрович стоял в темноте на крыле и молча наблюдал как я маневрирую между стоящими на якоре судами в сторону ворот порта. Один раз только раз подошел вплотную, посмотрел на меня внимательно и с удивлением спросил: «Ты что, трезвый что ли?» Я скромно не стал отрицать. Капитан хмыкнул: «Не понимаю…»
Вышли из порта, поставили на руль практиканта. Я сделал прокладку курса на путевой карте на ближайшие сутки. Иван Петрович ходил по мостику в темноте широкими шагами, видимо не мог решить, как быть дальше: самому заступать на вахту или нет? В живых на пароходе, кроме него, остались я с двумя практикантами и моторист в машинном отделении. Остальные неизвестно еще когда очнутся от этого психического запойного срыва.
Иван Петрович постоял с полчаса на мостике, подышал свежим морским воздухом, понаблюдал как я работаю и успокоился немножко. Подходит ко мне и уже спокойно говорит: «В общем так. Ты стоишь вахту за третьего до ноля, потом за второго с ноля до четырех. В четыре утра разбудите второго помощника, если он сможет встать, сдашь ему вахту. Если он не сможет, буди меня. Федю и старпома не трогайте – я с ними завтра разберусь. Практиканты в твоем распоряжении, больше никого нет». И ушел спать.
Ночь прошла спокойно. Мы полным ходом рассекали воды Индийского океана, расходились со встречными пароходами. Курсанты по очереди стояли со мной вахту. А в половине четвертого утра я их обоих послал будить второго помощника Толика Кременюка с такой инструкцией: делайте, что хотите с ним; бейте, обливайте холодной водой под душем, стегайте мокрыми полотенцами, но чтобы в 4 утра ровно он, живой и одетый по форме, стоял тут передо мной на мостике. Иначе ему хана. И не только ему, всем нам.
Ровно без пяти минут четыре Толик Кременюк открыл дверь штурманской рубки и зашел на мостик. В полумраке ходового мостика он выглядел неплохо: лицо с виду совсем трезвое, волосы мокрые, но аккуратно причесаны, белая рубашка с погонами сияет белизной и только кое-где в мокрых пятнах, сигарета в зубах. Разговаривает вполне членораздельно. На мой вопрос о самочувствии бодро отчеканил: «Отлично! Вахту принял!». Я подвел второго к карте, показал наше место, подсказал, что можно еще напоследок определиться по локатору. А то мы скоро оторвемся от берега Цейлона и дальше определяться только по звездам. Толик внимательно выслушал, вполне осмысленно покивал и пожелал мне спокойной ночи.
Я расписался в вахтенном журнале, вышел на крыло мостика, но, вместо того, чтобы спуститься на две палубы ниже в свою каюту, решил постоять в темноте на крыле мостика минут 15- 20 и посмотреть, всё ли будет с Толиком в порядке.
