Выйдя из радиорубки, Скопин нос к носу столкнулся с особистом. Тем самым, доставшимся ему по «наследству» от Терентьева и теперь по всем выводам назначенным его личным куратором. В подполковничьем звании, но в морской форме (чтоб не выделяться) – стало быть, тоже капитан 2-го ранга.
– И зачем было вот так озадачивать товарища лётчика, козыряя, как я понял, чрезмерной эрудицией в области авиации? – в голосе чекиста сквозил ленивый укор. Он даже голову склонил вбок, играя.
– А «о́рганы» бдят, значит. Значит, слышали всё, – уловив эту игру, Геннадьич придал голосу сварливости.
– Не всё, но достаточно… это входит в мои обязанности. И всё же, зачем?
– Тщета тщеславия… нереализованное чувство значимости, – пояснив, – это если потоптаться по Фрейду.
– По Фрейду – все сплошь малахольные, – подполковник изобразил улыбку, принимая шутку, – услышал бы о Зигмунде замполит, так не жалуемый вами, снова бы нашёл скрытые диссидентские умыслы.
– Чёрт, да мне просто интересно всё то, что касается военного железа – плавающего и летающего, в частности, – Скопин демонстративно взглянул на часы, давая понять, что торопится по делам. Вместе с тем стараясь быть вежливым.
На том и разошлись. Такая вот своеобразная словесная пикировка.
Принадлежность к контролирующей организации, сам образ сурового чекиста, как и навешанный на погоны неприкасаемый ярлык «КГБ», неизбежно субординировал сотрудника от остального «народа». «Народ» платил тем же, по возможности дистанцируясь[177].
Тем не менее отношения со старшим особистом у Скопина определились в немалой степени с рекомендаций Терентьева: «поладить можно».
Причём оказалось – обоюдным образом.
Скопину «поладить» с офицером Особого отдела обязывало – как в штатном порядке, будучи командиром корабля (со всеми налагаемыми уставом правилами и далеко не формальными обязанностями), так и согласно тем протоколам, что были подписаны им на Лубянке. В противном случае в море его бы не выпустили.
И «чекист»-подполковник неоднократно пытался вывести контакты с подопечным из сугубо служебной плоскости, определённо проявляя всяческое расположение (не исключено, что здесь играло ещё и его собственное любопытство, по типу: «человек другого века-мира… вроде бы свой, но другой» и т. д.).
Случай «достигнуть понимания» представился.
Дело было во время короткого стояния на рейде йеменского Адена, где пара Ми-14 покинула палубу «Москвы», перелетев на аэродром Эль-Анад. Туда из Союза как раз пришёл «борт» (Ан-12), доставивший в том числе почту.
На крейсер оказией передали свежую советскую периодичку – в обработку пропагандисту-замполиту (с этим делом оказалось строго), кого-то из «срочников» даже догнали письма, пришедшие на «севастопольские в/ч»[178].
Видимо, что-то «из дома» получил и старший особист.
«Попался» он, нервно комкающий конверт, в тамбуре верхней палубы, куда обычно Скопин выходил покурить, дабы не дымить в своей каюте… Лицо у Вовы было такое – пасмурное, пасмурное.
– У вас всё нормально, товарищ подполковник?! Да вы никак, – две недели без алкоголя очень обостряют восприимчивость, – выпимши!
– Да… непрофессионально.
– Пойдёмте, – решительно предложил кавторанг, указав на дверь в командирский салон.
– Я ведь не просто так сменил уютную столицу на сомнительный флотский быт, – поведал «комитетчик», когда они уселись за столом под принуждённый шум кондиционера, а капитан 2-го ранга, достав бутылку коньяку, «накапал по рюмашке»… в стаканы.
– Ну, дык… мы люди подневольные.
– Так-то оно так, но… – откашлялся гость, – мне самому «горело» сменить обстановку. Кардинально. Налейте ещё… да что вы по граммулечке! Мне на вахту не заступать.
Варварски махнув марочный «Арарат», вмиг поплыв от щедрых «стописят», он охмелел, осмелел:
– Наверное, завтра пожалею, что поделился, но накипь снять очень уж надо, – особист нервно расправил конверт и снова сложил вдвое, вчетверо. – Вот – пришло. Жена. Развод оформлен.
И поколебавшись чуть, продолжил со скрипом о своём наболевшем:
– Домой вернулся, а должен ещё быть в командировке, слышу – в ванной плещется. Вхожу… а они сидят!
– Сидят?!
– Ну как сидят – вдвоём в ванной, друг на друге, – не глядя, снова потянулся к стакану – запить горечь (стакан поступил по-свински – опрокинулся… Хорошо там на донышке). – О некоторых вещах ещё допустимо знать. Но увидеть!.. Уж лучше не видеть.
– И?..
– Что «и»? Только и осталось – уйти, оставив после себя пепел семейной Хиросимы.
Геннадьич на «пепел Хиросимы» показал характерно кулаком о ладонь, мол…
– Нет. Нас учат совладать с собой, – Вову передёрнуло, – и ведь всё так нормально было, в отношениях. И тут… картина.
Скопин пожал плечами – не сочувствие, чистая философия:
– Взяв свою девушку за грудь, наслаждаешься иллюзией, что у тебя всё схвачено. Но… даже от Мюнхгаузена Марта ушла[179].
После того случая они, конечно, не перешли на «ты», но разговаривать с особистом стало легче.
