Тринакрия стала проклятой землей.
Интердиктом были запрещены все таинства и требы, нельзя было молиться христианскому Богу и крестить детей, совершать паломничества и крестные ходы, а если кто осмелится звонить в колокол накануне Рождества или во время Великого поста, тот будет предан анафеме.
Из этого следовало, что женщины не могли выходить замуж и принуждались к сожительству — или же их запирали в монастырских обителях.
Бастарды рождались все чаще, а поруганных молодых женщин становилось все больше. И вскоре не только среди потерявших честь иудеек, но и среди христианских женщин стали ходить слухи о некоей Вирдимуре, дочери Урии, еврейке, а может и еретичке, колдунье и ведьме, которая водит дружбу с чертями и безумцами, общается с чудищами и выходит лишь по ночам.
Они шли ко мне отовсюду, с детьми, не знавшими отцов, вцепившимися им в юбки, незамужние, гонимые за прелюбодеяние, обвиняемые в вольном поведении, но при этом никогда не вкушавшие ни малейшей свободы. Толпа одиноких, неприкаянных женщин, которых Шабе гладила по голове, дабы развеять их страхи, и которым я давала временное прибежище от непогоды, постелив в пещере то, что было.
И все они были больны. Иные — телом, подхватив венерическую болезнь, о которой не могли рассказать, вызывавшей постыдный зуд и болезненные гнойники. Иные — духом, оттого, что витали в облаках или возжелали не того мужчину.
И все они молили о помощи, многоголосый их вопль был болью самой матери-земли, а она, земля, и есть то самое единственное израненное тело, исцелить которое не в силах ни один лекарь. Он не поможет ей ни снадобьями, ни инструментами. Единственное, что может здесь врач, — признать ее муки и сострадать им.
Я не отказывала никому и ни с кого не просила платы, ибо внезапно поняла, о чем говорил мне отец, маэстро Урия: ни вера, ни язык ничего не значат, когда на тебя с надеждой и трепетным ужасом смотрят чьи-то глаза, потому как в этих глазах и есть сам Господь Бог, почтенные доктора.
А где Господь, там и красота.
Оказав необходимую врачебную помощь, я обучала их. Каждой я показала, как очистить, обеззаразить, перевязать.
У многих зашить рану не вызывало затруднений, они привыкли обращаться с иглой и нитью, поняли, что шитье годится не только для льняных отрезов, но и для тканей телесных, ведь в обоих случаях ты не просто соединяешь вместе два края полотна — ты соприкасаешь их в поцелуе.
Самых робких я научила, как сохранять сосредоточенность и твердость руки, что не стоит вдыхать испарения крови, что следует проявлять милосердие к любому телу, пораженному хворью. Болезнь не проклятие, объясняла я. Это лишь знак того, что Небесный отец сотворил нас хрупкими и слабыми, дабы мы помнили, что каждый, кем бы мы ни были, обратится в прах, что все мы конечны и смертны.
Женщины слушали меня и всё больше изумлялись, они без всякого отвращения омывали тела больных и тайком поглядывали на меня. Они научились заботливо обеззараживать инструменты. Готовить с мудростью. Утешать, успокаивать, перевязывать, никуда не спеша.
Одни научились хирургическому искусству, другие обратились к наукам, как настоящие ученые. Я приютила их в шалашах неподалеку от дома, а Шабе обустроила им постели из листьев, шуршавших при каждом движении тела.
Вместе мы выращивали овощи. Разбили огород к югу от дома, где больше солнца, перекопали землю, чтобы избавиться от сорняков, камней и ракушек. Взрыхлили ее, удобрили козьим пометом, чтобы она стала мягкой и щедрой. Мы сажали семена ровными рядами, чтобы можно было ходить меж них и наблюдать, как растут овощи. У нас росли три вида цикория, капуста, порей и шалот.
Трапезничали вместе, ели то, что готовили сами, по очереди, в зависимости от того, что у нас было. Никто не просил платы за свой труд, каждая привыкала к такой жизни, где мы делили то, что имели и отказывали себе в том, чего у нас не было.
Всех женщин воодушевляла непривычная для них забота друг о друге. Столь странное единение здоровых и больных. Прежде они не знали ничего подобного.
Я повторяла им слова маэстро Урии о том, что лечение продлевает и жизнь врачевателя, ибо сам врач лечится уже оттого, что заботится о других. Не бойтесь, говорила я. В человечности обрящете все, в том числе и жизнь вечную.
Я распределила женщин так, что каждая имела свое предназначение, ибо были среди них те, что спокойно принимали смерть, и их я просила оставаться с умирающими. Другие же больше годились для того, чтобы встречать новую жизнь, и этих я научила принимать роды.
Объясняла им, что ритуал вступления в мир не менее важен, чем уход из него, ведь оба обряда требуют тепла и приятия.
