Ворон добрался до наставника Хартли перед рассветом. Обычно дневные птицы в темноте не летают. А заколдованным существам разницы нет: ночь, день, буря или солнце... Да и не зря говорят: у беды крылья соколиные, у радости ножки муравьиные. Беда всю ночь летит, радость еще в обед поспит... К восходу солнца Хартли успел отпереживать за непутевого брата и созвать наставников Школы. Хочешь не хочешь, выходило, что надо написать Скорастадиру. С одной стороны родной брат, а с другой-то ведь Лес! Но можно и так, что с одной стороны Лес, а с другой - родной брат. Магинаставники на совете сидели грустные, притихшие. Никто не хотел первым толкнуть Хартли в гибельную вилку, оба выхода из которой равно бесчестны.
Во дворе школы хлопнули тяжелые крылья. Раздался громкий клекот прилетевшего грифона. Еж Лингвен выскочил встретить гостей. Вернулся озабоченный пуще прежнего, с пакетом в два себя величиной. Еще печать не сломали, а грифон уже вставал на крыло, костеря малую длину разгонной дорожки. Хартли взял себя в руки, вскрыл и прочитал приказ. Совет Леса велел Школе, совместно с Опоясанным Левобережья, прикрыть северную границу Бессонных Земель.
-- ...Бегущих из Бессонных Земель всех задерживать до того, как Совет за ними не пришлет или не распорядится иначе, - медленно выговорил наставник последние строчки.
-- Вот и дождались войны! - помотал косматой головой Раган. - Сколько не было?
-- Зим сорок... -- протянул Стурон, и тут все увидели, что глаза у него в самом деле не черные, а густо-густо красные. Темно-багровые. Старый маг родился на востоке, далеко за костлявыми перевалами Грозовых Гор. В молодости, наверное, сверкал алыми очами, девкам на погибель.
-- Надо спасать брата! - в ужасе прошептал Хартли. Заклинанием призвал бумагу и перо; тотчас щелчком пальцев все убрал -- передумал.
-- Принеси шар! - велел Лингвену. Ежик, сопя от усердия, кинулся в подземную камеру, где хранили магическую сферу, и скоро вернулся. Хрустальный шарик на подставке из кованых медных листьев парил в воздухе за его плечом. Хартли сгреб сферу, поставил на стол. Быстро и безошибочно выговорил формулу связи. Однако, вместо Скорастадира, в хрустале появилось раздраженное лицо самого ректора Академии. Хартли отшатнулся было, но Кентрай ожег наставника укоризненным взглядом: взялся, так уж двигай до конца, каким бы тот ни был! Старший брат мысленно обругал себя за прилюдную слабость, и обратился к Великому Доврефьелю с такими словами:
-- Получил ваш приказ, сейчас выполняю... -- выдохнул:
-- Прошу разговора с Великим Скорастадиром.
-- Брат, - угадал Доврефьель, моргая светло-зеленым глазами, которые сфера сделала рыбьими: выпуклыми и равнодушно-холодными.
-- И брат в том числе, -- неожиданно усмехнулся Хартли, обретая почву под ногами. - А только, Бессонные Земли ведь тоже Лес. Идти против своих?
Учителя Школы за его спиной согласно перевели дух. Лицо Доврефьеля съежилось и исчезло. Шар заполнила рыжая борода, потом - знакомая ухмылка.
-- Хельви все-таки показал норов? - Скорастадир тоже выглядел забавно. Но наставнику было не до смеха:
-- Придумай что-нибудь, чтобы без войны обошлось!
Рыжий Маг забрал бороду в горсть:
-- Если бы все зависело только от меня!
***
Меня посадили в каменный мешок, чтобы я нашел путь к себе. У меня отобрали вещи, свободу, свет и звуки - чтобы я искал исключительно внутри, никак не снаружи. И только память у меня не отобрать. Память - это я. А я по-прежнему ищу старшего. Отца, начальника, Бога... Я так привык. Я не могу от себя. Это... невежливо. Эгоистично. Неправильно. В моем мире - всегда так. Оглядывайся наверх. Оглядывайся по сторонам. Ладно, мы откажемся от начальства. Да здравствует анархия? А люди рядом с тобой - на них не оглядываться тоже?
Но оглядываться так удобно!
А здесь никого нет. Рядом - никого нет. Наверху тоже никого нет. Люк. Все.
Там - мир.
Он настоящий. Он взрослый. В мире сажают самолеты и выращивают детей. Строят небоскребы и посылают миротворческие контингенты. Ненавидят американцев и мечтают выиграть грин-кард. Хвастаются друг другу машинами и количеством любовниц. С умным видом нажимают кнопки. Думают, что если в книжках описать крепкую драку или жесткое насилие, то книжка от этого станет взрослой и настоящей. Из нее можно будет повторять хорошие слова, и гордиться таким искусным попугайством.
И смотрят презрительно на всех, кто хочет не этого.
Презрения-то я и не прощу.
Соединить два мира - вот что следует сделать. Я выйду из каменного мешка - не прежний. Но и Земля после пересечения тоже не останется такой, как была.
Вот что на самом деле страшно!
Впрочем, чего бояться? Что здешним не хватит жестокости, или что они окажутся чересчур наивны?
А ведь я, оказывается, боюсь Земли. За Висенну страшно, за Землю - нет.
Но почему?
Я чувствую себя колоколом. Или ручьем, в который ударила молния.
Решился ли я?
Способ найдется. Их много. Неважно, сам ли я придумал средство, если берусь отвечать за цель его применения. Заговоренная веревочка, старый якорь, терновник, проросший к сердцу земли...
Земли! Испытание стихией - вот оно.
