Перекличка времен и имен особенно остро переживается на войне. 7 ноября 1942 г. отец пишет матери: «Поздравляю тебя с праздником 25-й годовщины Октября. Эта годовщина будет особенно памятна мне, так как мне сегодня вручили орден Красного Знамени… Вспомнил 24-ю годовщину, которую встречали в море в ярком освещении северного сияния, в зареве зажженных нами убежищ фрицев. То была тоже хорошая встреча, боевая встреча». Константин Симонов подробно описал ее в своих «Записках молодого человека». 7 ноября 1941 г отец с отрядом разведчиков, среди которых в качестве командированного журналиста был и Константин Симонов, жаждавший увидеть настоящую работу разведки в немецком тылу, высадились у мыса Пикшуев, что в Мотовском заливе. Их работа в тылу оказалась чисто диверсионной – они уничтожили линию связи немецкой дивизии и опорный пункт, на котором во время их высадки немцев не оказалось. Симонов, как и отец, на всю жизнь запомнил ту необыкновенно ясно-лунную полярную ночь высадки десанта на захваченной немцами территории, когда по чистой случайности все обошлось без жертв[22].
Читаю письмо от 7 апреля 1943 г., написанное Неле. Папа хвалит ее за успехи в учебе, рад, что она сама уже пишет в школьную газету и стала членом ее редколлегии. Но призывает «не задирать курносый носик» в связи с этим. Здесь же он сообщает о своей переломанной ноге, которая уже срослась («ходил на лыжах»). Я помню, что папа был ранен осколком в ногу. У него после ранения остался глубокий шрам. Но это был другой случай – сломать ногу при высадке десанта с бушующего моря на скалистый берег очень просто. Да, у папы с Нелой была настоящая дружба – бесценное благо нашей жизни в этом мире. И для этого были вполне объективные причины: она – самый старший ребенок, папа немало мирных и относительно счастливых лет прожил в семье, когда меня еще не было на свете. А когда появился, то папа уже был на Севере, на новой ответственной работе. Кроме того, вскоре началась война, и мы были эвакуированы. Поэтому у меня подобной тесной дружбы с папой не сложилось. Кроме того, в поздние школьные годы мое увлечение философией не стыковалось с его материалистической идеологией. Действительно, читая философские книги, я особенное и, можно сказать, сочувственное внимание обращал на встречающиеся в них спиритуалистические и гилозоистские мотивы (например, у Фалеса: «Вселенная одушевлена и одновременно полна богов»). Папа однажды это заметил и дал мне понять, что с подобными суждениями согласиться не может. С марксистско-ленинским материализмом и атеизмом такое миропонимание действительно соединить было трудно. К явным конфликтам это, однако, не приводило: отец обладал внутренним тактом и не задевал мнений людей, если это не был принципиальный спор, как это нередко бывало у него с дядей Петей или Сережей. Но тем не менее наметившаяся между нами идейная разноголосица не способствовала нашему внутреннему сближению. Хотя в свои философские интересы и мнения маму я и не посвящал, но естественная глубокая духовная связь и дружба у меня с ней всегда была. Общим культурным знаменателем здесь была, конечно, не философия, а родная речь с ее удивительной и практически недоступной иностранцу аурой и русская литература, в которой она жила. И годы эту внутреннюю связь не поколебали. И не поколеблют теперь уж никогда. Что же касается отношений с папой, то с годами они только неуклонно крепли и углублялись. Ведь для того, чтобы изнутри понять папину жизнь, нужно приподняться над самим собой. А для этого требуются немалые и нелегкие собственные духовные усилия.
В том же письме папа желает Володе «быть спокойным и выдержанным, как его папуля». Да, разведка требовала этих качеств, и папа их в себе воспитывал – и воспитал. Но всегда ли он сам был и спокойным и выдержанным? Случалось, хотя и редко, и иное. Один такой случай долго камнем лежал на моей памяти. «Я из тебя душу вытрясу!» – это папа, схватив меня, мальчишку лет восьми-девяти, за рубашку на груди, приподнял и тряханул, с ног до головы обдав своим гневом. Мама тактично, как она умела, пыталась смягчить реакцию отца. Амплитуда ее ей показалась чрезмерной. Что же случилось? А случилось обыкновенное. Со сверстниками-мальчишками железными прутьями мы подсекали прогнившие штакетины забора детской больницы, находившейся в близком соседстве с нашим двором. Мальчишки, увидев опасность, вовремя убежали. А я был увальнем и увлекся, как потом тихоновской полькой, возможностями крепкого железного прута, обращенными против ржавой гнили больничного ограждения. Сзади подкрался директор больницы, схватил за ухо и отвел в милицию, а оттуда – к родителям. Вот и вышло назидание.