Вот фотография, снятая 16 октября 1944 г В плетеных креслах спокойно, мирно и удобно сидят папа с Нелой на коленях и Борис Степанович Свиридов. У обоих симметрично в левых руках зажаты папиросы. Нела явно чувствует себя счастливой – на коленях папы, в мягком красивом бархатном жакете со звездочкой пионерки. Папа придерживает правой рукой аккуратно переплетенный том – комплект журнала «Новый мир». У Свиридова на сиденье тоже толстая книга и газета. Сзади кресел стоит Нелли Свиридова со своей мамой. Мирная, дачная картина! Войны в ее прямом, фронтовом, смысле для отца, а значит, и для нас, уже нет. Не надо ходить с десантами в тыл немцев. Нет больше смертоносных бомбежек. А тогда, в Полярном, бомба однажды прямым попаданием накрыла двухэтажное здание штаба, где во время налета находился папа. К счастью, в этот момент он спустился на первый этаж, а оставшийся наверху в папином кабинете командир пятого берегового отряда радиоразведки Трофимов, его сослуживец, погиб. Его жена – Валя Трофимова – стала вдовой. Наши родители с ней потом долго дружили. А здесь, в Пушкине, не слышно разрывов снарядов и свиста бомб. Слышны только трели лесных птиц. Здесь, именно здесь начинается уже, можно сказать, полу-мирная жизнь: ведь война еще вовсю идет, но идет уже на границах и даже за границами нашей страны. И нужно готовить новые кадры для морской разведки.
Этим папа и занят здесь. Но для нас, семьи боевого офицера, счастье быть всем вместе и вне опасности. Нет голода, гнилой картошки, нет, главное, страха за жизнь отца и всех близких.
Пушкино просияло для нас, детей, островом блаженства, уюта, семейного счастья. Темной стороны тогдашней тамошней, еще военной, пусть и тыловой, жизни мы не знали. Не знали и того, например, что где-то неподалеку от нас на арендуемой даче среди таких же, как у нас, сосен и елей жил Михаил Пришвин с Валерией Дмитриевной, для которых Пушкино не было таким раем, как для нас. Его дачу однажды разграбили, когда Пришвины уехали на зиму в Москву. Забор вокруг участка, с такой любовью поставленный писателем, потом частично спилили на дрова. Пушкинский рынок, обслуживавший огромное количество людей в столице и ее окрестностях, нередко становился местом кровавых драк, иногда со смертельным исходом. Еще шла война, и фронтовики порой свободно применяли оружие в потасовках. Жили впроголодь. Люди получали похоронки, и всеми с нетерпением ожидаемый победный конец войны не мог утешить непосильного горя матерей.
Кстати, мама любила Пришвина и читала его мне впервые именно в Пушкине. Потом у нас в семье появится зеленый шеститомник его сочинений, изданный в 50-х гг., но это – взрослые книги и в детстве у нас их не было. Книжки Пришвина, издаваемые для детей, с которыми мы знакомились тогда, – это «Лисичкин хлеб», «Кладовая солнца» и что-то еще из его рассказов. Это читалось, хотя и нельзя сказать, что стало моим самым любимым чтением. Просто мир
Пришвина коснулся нас еще в раннем детстве. Для меня это было обыкновенным первым, но оказавшимся глубоким знакомством. Ведь с тех пор атмосфера пришвинского слова вошла в душу – светлая, добрая и лесная. Чем-то вроде теплого, но не жаркого «пушкинского» солнышка, она, поселившись с тех пор на дне детской памяти, безымянно питала меня всю жизнь.
Помню большую, в переплете, с цветной картинкой на обложке книгу. На ней изображен мальчик, вступающий в прекрасный чудесный мир. Вверху имя автора – В. Смирнов и название: «Открытие мира». Пришвинского склада книга! Автор «Кладовой солнца» назвал ее чудом, а в этом он был знаток. Я ее запомнил навсегда. Никогда больше не читал. И совсем забыл ее содержание. Но осталась перед глазами картинка на обложке и твердое знание-память: