Сегодня утром Алла, убирая елку – как же, старый Новый год миновал, и по традиции время убирать приметы прошедших только что праздников, – обратила внимание на старый ящик с елочными украшениями и игрушками. Я его видел, когда наряжал елку, но разглядывать его запыленные и тронутые временем, хотя еще и крепкие, картонные грани не стал – было некогда. А теперь на свежую голову решил взглянуть – и ахнул. Достал увеличительное стекло и рассмотрел находку. Да, сомнений быть не может – это нам в сентябре 1943 г., когда мы были в Горячих Ручьях (недалеко от Полярного), папа принес посылку, доставленную транспортным судном прямо из Нью-Йорка. Ящик, в котором хранились елочные украшения, представлял собой упаковку для сахара-рафинада в 25 фунтов чистого веса, произведенного компанией «National sugar refining Co.» и доставленного на борту транспортного судна (complies with spec. Navy dept.) к нам в Заполярье. Американские сладости сопровождают нас всю жизнь! Но даже не эта посылка из-за океана, приплывшая к нам 67 лет назад, самое интересное в этой коробке. Еще, пожалуй, интереснее, чем бывший в ней сахар, сохранившиеся рисунки, сделанные на ней детской рукой. Ребенок рисовал войну, ему знакомую не понаслышке. Контуры самолетов, сбрасывающих бомбы и парашютистов, и рядом – старого образца танк со знаменем. На крыльях самолетов, танке и знамени – красные звезды: Красная армия дает отпор фрицам в нашем Заполярье. Фоном представленных здесь сражений выступают скалистые горы, пологие прибрежные сопки, между которыми угадывается море. Увидев все это, я сразу же вспомнил рассказ брата о том, как в Полярном в первый же день войны, когда начались интенсивные бомбардировки, он видел немецкие самолеты прямо над головой и так близко, что смог разглядеть сидящего в одном из них гитлеровского летчика. Ему запомнились его огромные защитные очки и шлем пилота. Да, скорее всего эти рисунки брат и нарисовал. Я не узнаю в них свою манеру рисовать – так самолеты я не рисовал. И мои танки были уже детской копией Т-34, а не более ранней довоенной модели. Всё, коробка больше не нужна – несу для загрузки на антресоль. Но, глянув на нее в последний раз под каким-то новым углом зрения, я разглядел на ее грани еще и нарисованный военный корабль, видимо морского охотника, разрезающего мощную волну своим носом. У палубной пушки стоит матрос. Над капитанской рубкой развевается наш флаг.
Сколько раз я брал в руки этот елочный ящик! Читал напечатанные на нем английские слова. Но читал, как гоголевский Петрушка, – не видя и не схватывая главного, что за ними и рядом с ними было. Видеть мы начинаем только тогда, когда душа, вживаясь в тему, становится открытой и чуткой ко всем восприятиям, с этой темой связанным. Пространство мира хранит материальные следы прошедшей жизни – времени. А при этом жизнь, которая оставила эти следы, оживает в нашей душе. Но живет она там, будучи скрытой от сознания с его рефлексией. И только какие-то события-встречи выводят эту памятующую душу из ее спячки. И так возникает история как описание былого, историография. Сердце ее – любовь к жизни, прошедшей и в то же время вечно остающейся с нами, если мы эту жизнь любим. А не любить ее мы не можем – это ведь наши родители, наши братья и сестры и мы сами.
Говоря о той великой войне, сейчас по постсоветской привычке нередко произносят, казалось бы, правильные слова об «идеологии», которой вроде бы все жили и которой якобы сознание людей тогда всецело определялось. Но реальность того времени далека от этой растиражированной схемы. Достаточно вникнуть в письма отца первых месяцев войны, чтобы это понять. Папа наш был беспредельно верующим коммунистом. Но все самое главное тогда решалось в сокровенном духе человека, в глубинах его внутреннего существа, жившего в значительной мере независимо от коммунистической веры и тем более от идеологии. Идеология поставляет словесные клише, готовые формулы отвлеченного содержания. А на риск своей жизнью человек идет или не идет сам. Ведь когда нежданно начались бомбежки и обстрелы и стали гибнуть совсем близко от тебя люди, никто не думал об идеологии, не она здесь что-то определяла. Нужно было закалиться духом, обрести внутреннюю готовность идти в бой, несмотря на непосредственную угрозу гибели. «Я себя чувствую хорошо, – пишет отец маме первого июля 1941 г., – за меня не беспокойся – двум смертям не бывать, а одной не миновать, поэтому смело смотрю вперед и не пожалею своей жизни, борясь с фашистской гадиной». Готовность отдать жизнь зреет у него с момента объявления о начале войны – и зреет быстро. Но