Когда она снова открыла глаза, то поняла, что была оставлена посреди полёта. И
оставили её беременной. Фридрих заметил это прежде, чем тётя заметила сама. Да, у неё в
последнее время часто кровоточили десны, а однажды было их воспаление. Да, она уставала,
Харриет тоже поняла, но это был результат ночей, в которые она занималась с Фридрихом
сексом вместо того, чтобы спать. И от полёта. То, что её груди увеличивались, девушка не
воспринимала, хотя уже что-то ощущала, но не думала об этом. Фридрих ничего не говорил.
Он только посмотрел на неё и спросил о цикле. Харриет спросонья пожала плечами и
закрыла глаза. В эту ночь Каст разбудил её. Положив Харриет спиной вверх, он взял её
нежно, но в то же время энергично сзади и в ту же ночь оставил квартиру. Харриет находила
всё не совсем скверным. Это было хоть и утомительным, но особенным. Когда она
посмотрела в шкаф, то увидела, что исчезли даже те его скудные предметы одежды и её
затошнило. После этого тошнота не проходила. Её рвало вечером и даже ночью. Пока тётя
стояла на коленях в ванной над тазом, она неожиданно вспомнила о его последнем вопросе.
Харриет крепко зажмурила глаза, но больше не могла летать. Девушка надеялась, что Каст
вернётся, однако мужчина так не думал. И это чувство, Харриет называла его интуицией, её
не обманывало.
Через двадцать лет, когда Розмари была уже пять лет как мертва, Инга проходила мимо
медицинской клиники в Бремене. Она прочитала вывеску больше по привычке, чем ради
интереса. И когда была уже на следующем перекрёстке, ей стало ясно как удар молнии,
какое имя было там. Тётя вернулась обратно. И конечно: "доктор Фридрих Каст, кардиолог".
"Специалист по сердцу", — подумала Инга, презрительно фыркнула и уже хотела войти.
Всё-таки Инга всё обдумала и позвонила по телефону своей сестре Харриет.
Беременная Харриет не растерялась, когда поняла, что сейчас совсем одна будет
воспитывать незаконнорожденного ребёнка. Рвота когда-нибудь прекратится. Тётя сдала
свои экзамены и даже очень хорошо. Взгляды и перешёптывания сокурсниц она не
оспаривала, потому что боялась, хотя их было не так уж и много, как Харриет ожидала.
Когда тётя случайно наталкивалась в городе на Корнелию, та многозначительно взглянув на
её живот, покачивала головой и пробегала мимо, а Харриет сидела в кафе и всхлипывала.
Она через силу писала своим родителям и была не готова к тому, что получила такой ответ.
Берта писала своей дочери, что хотела, чтобы Харриет смогла добраться домой. Она
ЛЮБОВНЫЕ РОМАНЫ ▪ КНИГИ О ЛЮБВИ
HTTP://VK.COM/LOVELIT
поговорит с Хиннерком, хотя он и не рад всей этой истории. Но это был один раз в её жизни,
когда Берта привела аргумент против своего мужа, что дом был не только Хиннерка, но и её
собственный — Берты, родительский и довольно большой как для её дочери, так и для её
внука.
Харриет приехала в Боотсхавен. Когда Хиннерк увидел её живот, то развернулся на
своих каблуках и ушёл в кабинет на всю оставшуюся часть дня. И ничего не сказал. Берта
победила. Никто и никогда не узнал, насколько высокую цену она должна была за это
заплатить.
Пока Харриет была беременной, её отец не сказал ей ни слова. Берта действовала так,
будто ничего не понимала и болтала с обоими, но по вечерам она быстро уставала. Её
белокурые волосы выпадали из начёсанной высокой причёски, и бабушка выглядела
измождённой. Тем не менее, её младшая дочь этого не видела, так как в то время тётя
совершенно ушла в себя. Утром Харриет сидела в своей старой комнате и переводила. Через
дружелюбное посредничество одного профессора, который ценил её работу, или девушка
просто вызывала в нём сожаление, тётя отправилась в издательство, специализирующееся на
биографиях. Этот жанр располагал Харриет, и перевод давался ей легко. Таким образом, она
печатала наверху в своей мансарде десятью пальцами на серой "Олимпии" и окружила себя
энциклопедиями и словарями, давая возможность чужой жизни воскреснуть на новом языке.
Она спускалась на обед. Мать и дочь вместе ели на кухне. С тех пор, как Харриет
вернулась домой, в обеденный час Хиннерк оставался в офисе. Тётя мыла посуду, а Берта
ненадолго ложилась на софу в гостиной. Затем Харриет снова шла работать, но только до
полдника. После четырёх она всё прекращала, положив мягкий серый пластиковый коврик
на пишущую машинку, и отодвигала стул. Тем временем, Харриет уже и, правда, была
неповоротливой, и очень медленно спускалась вниз по лестнице. В тот момент, когда Берта
слышала шаги дочери, перебирая бобы, то откладывала их в сторону, или ставила на землю
тяжёлую бельевую корзину, с которой хотела идти через прихожую, либо когда заполняла
свою расходную книгу, то роняла карандаш. Она затихала, подслушивала и хваталась за
