Берта знала все растения по именам. Если я думала о моей бабушке, то видела её в
саду: высокая фигура, длинные ноги и широкие бёдра. Худые ноги Берты чаще всего
находились в удивительно элегантных ботинках. Не потому, что она была чрезмерно
тщеславна, а потому, что шла из деревни, из города, от соседки, возвращалась не в дом, а
всегда только в сад. Берта носила фартук, который нужно было завязывать сзади и редко
такой, который застёгивался впереди. У неё был широкий рот с тонкими, немного
изогнутыми губами. Её длинный, острый нос был немного покрасневший, и немного
выступающие глаза часто были мокры от слёз. У неё были синие глаза. Синего цвета
незабудки.
Немного подавшись вперёд, Берта проходила взглядом, направленным на растения,
вдоль грядок; она наклонялась, чтобы дёрнуть сорняк, но чаще носила при себе садовую
мотыгу как пастуший посох. На конце рукоятки было укреплено что-то вроде скобы из
железа. Она била ей в землю, и потом сильно стряхивала мотыгу обеими руками. Выглядело
так, как будто бы не бабушка перетряхивала палку, а палка её. Как будто бы Берта по
недоразумению попала в электрическую цепь. Но всё же, сквозь сверкающий воздух здесь
вздрагивали, синим металлом только стрекозы.
Посреди сада было жарче всего, там ничего не отбрасывало тень. Кажется, Берта едва
ли всё замечала. Только иногда она останавливалась, и с бессознательным, грациозным
движением рукой убирала назад влажные волосы в свой узел из волос на затылке.
Чем короче была её память, тем короче ей стригли волосы. Тем не менее, руки Берты
сохраняли движения женщины с длинными волосами до самой смерти.
ЛЮБОВНЫЕ РОМАНЫ ▪ КНИГИ О ЛЮБВИ
HTTP://VK.COM/LOVELIT
Когда-то моя бабушка начала свои ночные прогулки по саду. Это было тогда, когда она
начала забывать время. Берта ещё долго могла читать часы, но время ничего больше ей не
говорило. Летом она надевала три нижних рубашки друг на друга и ещё шерстяные носки, и
становилась тогда очень нервной, потому что потела, и натягивала ещё одни носки на ноги.
Приблизительно в то же время она потеряла чувство дня и ночи. Ночью Берта вставала и
путешествовала вокруг. Она уже бродила в это время по дому раньше, когда Хиннерк ещё
был жив, и делала так и тогда, когда не могла спать.
Тем не менее, позже Берта бегала снаружи по улице, так как ей вовсе не приходило в
голову, что она должна была спать. В большинстве случаев Харриет замечала, если бабушка
отправлялась гулять ночью, но не всегда. Как только она это обнаруживала, то со стоном
вставала, накидывала на себя купальный халат, проскальзывала в свои сабо, которые были
уже наготове рядом с её кроватью, и выходила. Такими ночами Харриет думала, что не
сможет так делать в течение долгого времени. У неё была профессия. У неё был не
совершеннолетний ребёнок. Стоя в открытых дверях, Харриет понимала, какую дорогу
выбирала Берта — большей частью позади дома, через ворота амбара, на въезд и в сад.
Однажды она обнаружила свою мать, когда та полола грядки со старой жестяной чашкой, в
которой раньше хранила высушенные семена календулы.
В другой раз Берта стояла на коленях между грядками и выщипывала сорняки, но
лучше всего она собирала цветы. Бабушка срывала не стебель с соцветием, а только цветы. У
больших зонтиков она срывала лепестки, которые держала в кулаке до тех пор, пока не шла
дальше. Если Харриет подходила к своей матери, та протягивала ей руку с раздавленными
цветками и лепестками и спрашивала, куда может их пристроить. Четырьмя холодными
ночами ранней весной это заставило Берту оборвать цветки всей сине-белой грядки
трехцветной фиалки. Внутренняя часть её больших рук была ещё несколько недель
выкрашена в фиолетовый цвет.
Когда она была девушкой, то вместе со своей сестрой Анной отрезала увядшие цветки
роз, чтобы из них не получились шипы, и они ещё раз зацвели. Теперь Берта больше не
знала, насколько была старой. Она была так стара, как себя чувствовала, и это могло быть
восемь, если бабушка называла Харриет Анной или, вероятно, тридцать, если говорила о
своём мёртвом супруге и спрашивала нас, вернулся ли он уже из офиса. Тот, кто забывал
время, переставал стареть. Забвение поражало время, противника памяти; потому что, в
конце концов, время лечило все раны тем, что оно объединялась с забвением.
Я стояла за садовой изгородью и ощупывала руками свой лоб, нужно было подумать и
о других ранах. В течение долгих лет я отказывалась это делать. Раны свободно приходили в
дом, который я унаследовала. И, в конце концов, я должна была осмотреть её ещё раз у себя
прежде, чем смогу заклеить пластырем время.
Длинная полоса лейкопластыря удерживала руки за спиной, когда мы играли в игру,
