— Мой жеребеночек, — говорила она, — поплачь у матери на груди, а иначе горе ударит черной кровью тебе в голову. Не гневись на брата, Смагул, гнев твой неправедный. Все, что случилось — на то была божья воля, а пуще всех ваша мать виновата — это я посылала сватов, я устроила свадьбу. Ты же знаешь Темирбая, он всегда молчит, а у таких и горе сильнее, и ярость страшнее. Он всегда был послушным сыном. Бывало, попросится в кино, а я ему скажу, сиди, мол, дома, — и он сидит весь вечер один, книжечку читает… Не трогай его, мой хороший, не мешай его счастью, а свое ты еще найдешь. И Айжан ни в чем не вини — слава аллаху, она в наш дом вошла, а не в чужой, и стала женою не тебе, так твоему родному брату. А это почти одно и то же — ведь вы единая кровь, два кусочка моего тела. Поэтому и считается по законам нашим, что жена одного из братьев может стать женою другого, если кто-нибудь из них умрет. Стисни зубы, сынок, и перетерпи боль, которая мучает тебя сейчас, и вот сам поймешь, что брат не виновен перед тобою.
— Неужели, мама, я должен теперь ждать его смерти, — говорил Смагул, — чтобы по этому закону получить Айжан?
— Не говори так, сынок, и не смейся над старинными обычаями. Я тебе никогда не рассказывала, что твой младший братишка и сестры родились у меня от дяди Кумара. Когда умер твой с Темирбаем отец, я с вами осталась одна, и если бы не дядя, узнали бы вы и голод, и холод, и унижения сиротской доли. Но ты не подумай, что я из-за лишней еды или добра уступила ему. У него никогда не было от жены ребенка, бесплодной оказалась ее утроба. Разия, которая живет сейчас у них, тоже моя кровинка, ты ведь знаешь. Вначале, когда он стал приходить к нам и требовать своего места на ложе умершего брата, я не хотела этого, потому что я сильно любила твоего отца и он каждую ночь снился мне. Но когда старики аула поругали меня, я послушалась их и смогла дать счастье брату твоего отца. Теперь Кумар может умереть спокойно, а у вас с Темирбаем есть три сестрички и братишка Даулет. Как видишь, обычай оказался мудрым, всем вышло благо, и на месте горя, которое, словно молния, упало на нас, выросло счастье. И ты уже большой, Смагул, ты сможешь понять меня правильно. Не смерти брата ты должен желать, а радоваться его счастью как своему, — вот как надо понимать закон наших предков… — Сказав это, мать подняла с бревна тутовую ягодку и не спеша съела ее.
— Она сказала, мама, что ей хочется умереть, — тихо молвил Смагул, успокоившись.
— Айжан молода, она еще сама себя не понимает. Хочет ехать в Чимкент, чтобы учиться дальше, а сына своего оставить здесь… Да ведь ночью приснится ей, что Адильхан плачет, вскочит с постели и не уснет до утра… Какая там учеба! — И мать, сидя рядом с сыном на бревнышке, пристроенном вместо скамьи, усмехнулась и покачала взлохмаченной головой.
Лунный свет лежал на земле тончайшим слоем, обволакивая каждый комок глины, камешки, блескучие грани стеклянных крошек. Посреди тропинки катился круглый шарик, его подталкивал, задрав вверх задние лапки, хлопотливый навозный жук-скарабей. Черные ягоды тутовника валялись всюду: на гладко притоптанной земле, на стесанном бревне, на дорожке. Неподвижный ослик, стоящий у забора, вздыхал и скрипел во сне зубами. Смагул поднялся на ноги, сорвал с ветки горсть мягких ягод и стал есть их, поглядывая в глубину сада, где метались летучие мыши и звенели цикады. Он почувствовал наконец, что находится дома.
Он пошел спать и, лежа в постели, вспоминал воинскую часть, деревянные длинные казармы, окруженные забором, полосу препятствий и гимнастическую площадку. Зимою все это бывало завалено снегом, особенно после бурана… Через забор с караульной вышки видны были заснеженный лес и за ним — стройные купола и стены старинного белого монастыря…
Вечером следующего дня Смагул не задержался на гулянье и вернулся домой еще засветло. Он сказал матери, что был в дирекции совхоза, договорился насчет работы и уже завтра утром вместе с Володей Ромлером должен отправиться в дальний путь — в Одессу, откуда надо будет им перегнать новые машины.
— Надолго ли это, сынок? — спросила мать.
— Недели на три… на месяц, может быть.
— Не успел отдохнуть с дороги, как снова надо ехать куда-то! Зачем? — горестно воскликнула она.
Вечером после ужина состоялся короткий разговор братьев. Темирбай был строг, бледен при этом. Смагул же, наоборот, улыбался и шутил.
— Ты вправду едешь в Одессу? — спрашивал Темирбай.
— Ну да, что тут такого? Я же не сказал, что еду в Китай.
— Если ты вздумал уехать от нас… сбежать из дому, то не делай этого, Смагул.
— Хорошо, аксакал.
— Не дури… Что будет с матерью, подумай.
— Ничего не будет. Вернусь через месяц и привезу ей подарков из Одессы. Ждала два года, месяц как-нибудь перетерпит.
— Ты мне скажи правду… Вернешься?
— Моя правда, брат, спрятана здесь, в доме, и сейчас смотрит телевизор.
— О чем ты болтаешь? — сердился Темирбай.
— Мальчишки — вот моя правда. Я их привез, я обещался их отвезти к осени назад.
— И то верно, — обрадовался Темирбай, улыбнулся…
