Эти мальчики, Петя и Гриша, быстро применились к непривычному для них укладу и с большим удовольствием по пять раз на дню пили казахский чай с молоком, сидя вместе со всеми на полу, скрестив босые ноги и усердно потея. Окруженные внимательной черноволосой детворой, крепкие белобрысые мальчишки желали показать, на что они способны, и часто рисковали головою. Однажды Петя, старший из братьев, побежал за грузовиком, с наскоку подцепился и влез в кузов, а слезть не сумел, потому что машина вдруг наддала ходу и в вихре пыли умчалась на край аула. И вслед за нею с тревожными, звонкими криками бежала по жаркой улице толпа — босоногие девочки с косичками, ребятня с темными чубами на стриженых макушках, развеселые деревенские псы. Петя вернулся не скоро, прихрамывая, с содранными коленями, но очень довольный, и первым делом стукнул брата, который принялся было по своему обыкновению нудно и в то же время трусливо грозить старшему, что настрочит на него ябеду в письме. А в другой раз отличился и сам ябедник. Он узнал, что через улицу живет немецкая семья Кунстов, и, разумея по-своему, написал мелом на их аккуратных воротах: «Три пузатых немца». Были по этому поводу шум, обиды, и Смагулу пришлось ходить к старикам Кунстам с извинениями; а дома, поставив обоих братьев в одну шеренгу, он объяснил им, как мог, что в ауле и в округе с давних времен живет много немцев, что они вовсе не такие, каких показывают в кинофильмах про войну, и тому подобное. Братья слушали его, одинаково уронив на грудь круглые головы, и когда нотация кончилась, поспешно направились к выходу, отпихивая друг друга.
Каждый в доме занят был своим; и матери, с тревогой ждавшей объяснения между ее старшими сыновьями, подумалось, что, может быть, обойдется и так — безо всякого разговора. Но однажды лунной ночью, охваченной пронзительным звоном цикад, разговор этот все же состоялся.
Смагул вернулся с гулянья, еще не совсем остывший от веселья и вина, перешел через арык по мостику, миновал калитку и при свете полной луны увидел возле ограды в две жерди, отделявшей их участок от соседнего, смутные очертания привязанного к столбику ишака. То был знакомый Смагулу белый ишачок соседей, которого старик Омирзак, хозяин, на ночь приковывал к столбу цепью, а цепь закрывал на большой висячий замок. Вспомнив об этом и вспомнив о том, что он не раз представлял вместе со всем прочим, — бесценным на чужбине, — и мирного Омирзакова осла, Смагул решил проверить, все так же ли заперт он на замок. Свернув влево, парень обогнул угол дома и надвинулся грудью на стоявшую у стены Айжан. Она была с белой полной рубахе, с распущенными волосами. Никогда еще не видел ее Смагул такою — в призрачной рубахе до пят, с русалочьим испуганным лицом… Он хотел повернуться и уйти, но она тихо выдохнула:
— Смагул?..
— Да, Айжан, это я… Что ты тут делаешь?
— В доме жарко, не могу уснуть… А ты все гуляешь по ночам.
— А чего мне не гулять? В армии не пришлось, так хоть теперь…
— Разве вас не отпускали?
— Почему же, отпускали, женге. Но я сам никуда не ходил, только в дом к этим мальчишкам.
— Наверное, была у них сестра, сверстница тебе?
— Нет, женге. Там были тетя Клава и две бабушки. Одна хромая, глухая, с костылем в руке.
— Смагул, знаешь, я о чем думала, стоя здесь одна?
— Откуда мне знать…
— Я думала, что лучше бы мне умереть, чем так вот встретиться с тобой.
— Это пройдет, женге. Я сам часто думал о том же. А теперь не думаю.
— Ты очень добрый, Смагул. Прости меня, если можешь.
— Нет, никогда не прощу, Айжан. Если бы то не брат мой был, убил бы, наверное, и тебя, и твоего мужа.
Неожиданно вышел из-за угла и стал против них Темирбай, полуодетый, встрепанный, со сжатыми кулаками. Голос у него дрожал и срывался, когда он с трудом произносил:
— Хорошо говорите. Я все слышал… Ты иди домой. Немедленно! — Темирбай схватил за плечо, а затем подтолкнул в спину Айжан; та быстро ушла, опустив голову, черные волосы взметнулись за ее спиною. — И ты иди спать! — приказал старший брат. — Потом поговорим.
— Никогда мы не будем говорить! — крикнул Смагул. — Не хочу, не надо мне, ничему не поверю. Нет!
Он стоял перед старшим братом и бил ребром ладони по ветке тутовника, бил резко и сильно. С дерева с мягким шорохом сыпались перезрелые ягоды.
Подошла мать, одетая в темный пиджак, накинутый поверх сорочки; на сухих ногах ее были глубокие кожаные калоши.
— Ойбай! Все люди добрые спят, только мои дети не найдут другого времени для разговора, как ночью… Что вы делаете со мной, непутевые? Дни радости моей вы хотите превратить в дни горя и позора… — Мать это говорила спокойным, тусклым, унылым голосом, в котором, однако, сыновья слышали ее страдание.
Темирбай быстро ушел, отворачивая лицо от матери. Хлопнула за ним дверь, и все стихло. Смагул опустился на корточки и прислонился головою к стволу дерева. Мать села рядом на бревнышко и обхватила голову сына, понюхала лоб и поцеловала его.
