— Петька… Гришка… Хорошие мальчишки. Присмотри за ними как следует — вот моя большая просьба, — сказал Смагул и внимательно посмотрел в глаза брату. — Обещаешь?
— Присмотрю как за своими братьями.
— Не обижай их, потому что хоть и маленькие, но они самые дорогие для меня гости.
— Что же бросаешь своих гостей?
— Не бросаю, а поручаю тебе, своему старшему брату.
И не сказал Смагул никому, что перед демобилизацией подал заявление в техническое училище, которое было в том селе, что теперь выслал туда все недостающие документы, что осенью, когда отвезет мальчиков домой, останется там и будет учиться и жить в бывшем монастыре с белыми стенами, с большими серебряными куполами стариных храмов и что станет он когда-нибудь водителем электровозов.
Когда-то была барынька из рода захудалых дворян наших мест, которую в народе звали просто Дашей. Жила она отдельно от своих братьев, занимая доставшийся ей при разделе дом — длинное деревянное строение на холме, с галереей вдоль фасада и драночной крышей. Прошло время, дранка прохудилась, встала торчком, галерейка сгнила и обрушилась, а сама Даша, старая девушка, однажды покончила с собой, выбрав для этого необычный способ. Ее нашли недалеко от усадьбы, она стояла на коленях, просунув шею в развилку молодой березы. И мне порою кажется, что был и я там, у этой рощицы, в летний розовый вечер, когда не улеглась еще пыль после того, как прогнали по дороге стадо… и я видел, находясь в толпе крестьян, скорченную барыню, маленькую, одетую бедно, почти по-крестьянски. Два мужика раздвинули гибкие стволы раздвоенной березки и легко приподняли с земли сухонькое тело Даши. В эту минуту шевельнулось раскрытое окно в ее доме — сверкнула яркая огненная капля и навсегда угасла.
С тех старинных времен горка эта называется Дашиной, там после войны выросло поселковое кладбище. Я каждый день хожу в лес мимо Дашиной горы — то за ягодой, а теперь и за грибами. Ранним утром, пройдя по дорожке полгоры, я сворачиваю в сторону и подхожу к бурой штакетной изгороди, пролезаю сквозь дыру на кладбище и подхожу к самой крайней могиле. Позади меня в траве остается темный след — роса, прохладный пот земли, обильно покрывает травы. Сизые метелки травяных колосьев и круглые сети паучьих тенет сверкают, покрытые бисером чистой влаги. О, грустно бывает мне в такое свежее утро подходить к могиле, и прикасаться руками к холодной железной ограде, и стоять, глядя на плоский памятник из красного гранита…
Постояв несколько минут, я иду обратно по своим следам, выбираюсь за изгородь и направляюсь вдоль нее в сторону оврага. Он глубок и крут, с недоступными склонами, на дне его темнеет густая путаница черемухи, мелкой ольхи и крапивы, обреченных жить в вечном полумраке и сырости. Песчаное белое ложе заглохшего ручья виднеется меж трухлявых пней и стволов давно павших лесин. Я пробираюсь по сырой, влажной пещере зелени, накрывающей тропинку, и меня одолевает желание остановиться где-нибудь в сторонке, закрыть глаза и, отказавшись от всего на свете, стать навсегда неподвижным и безмолвным, словно один из этих мертвых пней. Меня одолевает печаль, мне представляется, что все мое счастье земное могло быть связано только с тою, что лежит теперь там, под красным камнем, и стала тенью, тенью теней.
Сразу же за оврагом начинается густой лес, он сумрачен от избыточности растений, населен тесными толпами мелких берез, сосновым молодняком и цепким подлеском. На почве густо стелется черничник вперемежку с осокой. Вдоль тропинки попадаются сыроежки — голубовато-зеленые, желтоватые, акварельные, в осоке прячутся крупные рыхлые лисички. По верху оврага тянутся старые окопы, вырытые зигзагами, и на их сглаженных брустверах тоже растут грибы. Укрепления обращены фронтом к западу — это оборонные окопы сорок первого года. Тропинка идет мимо них, затем сворачивает в сторонку, в глубину леса, но и там, прихотливо изгибаясь, то и дело обходит забытые траншеи, продолговатые рвы бывших блиндажей, круглые ямы снарядных воронок.
Уже после войны мы, дети, находили в этих окопах и блиндажах патроны, неиспользованные снаряды, почти целое оружие. Игры наши с этими брошенными предметами войны были опасны. Некто по прозвищу Редя, наш поселковый безотцовщина, потерял при взрыве кисть правой руки…
Я то и дело нагибался, срезал и клал в целлофановый пакет грибы и вспоминал, что в ходу в те времена было у нас давать каждому какую-нибудь обидную кличку. Почему именно обидную? Не знаю. Меня прозвали, например, Пучеглазым-Некрасивым, а ту, которую я только что навестил на кладбище, наградили нестерпимым для моего сердца прозвищем: «Худая-кашляет».
