— Гаврилэ Дрэган, — солидно представился человек и протянул руку с растопыренными пальцами.
— Лейтенант Василиу, — произнес офицер без особого восторга.
— Господин лейтенант, вы знаете этого профессора?
— Знаю!.. — Но это «знаю» прозвучало в низком и звучном голосе военного как «а ну его!..»
Дрэган окинул лейтенанта дерзким взглядом, словно говоря: «Трудновато поддаешься, батенька! Коль у тебя что не клеится, так чего же дуться на весь свет?» И, словно угадав его мысли или, может быть, только почувствовав его взгляд, сухощавый, словно нехотя двигавшийся лейтенант произнес тоном, в котором угадывалась манера говорить все напрямик:
— Милостивый государь, у вас в таких обстоятельствах, кроме как ходить за стариками вроде этого профессора, нет никаких более важных дел? Восстание продолжается вот уже несколько часов. По всей стране люди воюют. А мы вдвоем…
Дрэган удивленно посмотрел на него. Он ожидал услышать слова раздражения, но отнюдь не такой прямой вопрос, который ему самому хотелось бы задать. И это взбесило его. Он решил поставить лейтенанта на место. Где-то в глубине души ему нравилась манера лейтенанта говорить то, что думаешь. Да, по всей стране развертывается восстание! Но поскольку и ему самому это первое после освобождения задание не пришлось по сердцу, он мягко ответил:
— Господин лейтенант, я человек простой, необразованный, но знаю одно: задачи, которые ставит мне партия, для меня самые главные.
Было видно, как за стеклами очков у офицера сверкнули глаза, он смерил взглядом Дрэгана и язвительно произнес:
— Восхищаюсь вашим доверием к партии, в которую вы входите! — Лейтенант говорил с чувством превосходства, словно оценка была его исключительной прерогативой. — Если бы наш народ в самом деле имел партию, заслуживающую доверия людей, он давно вышел бы из того тягостного тупика, в котором пребывает вот уже десятки лет, но это… это не меняет моего мнения о том, насколько бессмысленно посылать двух человек терять время на поиски какого-то старика, будь он даже профессором университета, именно теперь, когда каждый румын обязан убить хотя бы одного гитлеровского солдата. — Он произнес это с едким высокомерием, полагая, что его мнение безапелляционно.
Дрэган не ответил ему. Да и что ответишь на это? По правде говоря, заносчивость этого офицера, с которым ему пришлось идти через город, раздражала Дрэгана.
Однако в ту минуту, как они вышли из уездного управления, у него возник тот же самый вопрос: «Почему именно мне поручили найти профессора?» Это задание, первое после освобождения, не очень-то радовало его.
В утренние часы первого свободного утра город выглядел то особенно светлым, то каким-то растерянным. Закрытые черными маскировочными шторами окна свидетельствовали о том, что город еще подчиняется законам войны, в то время как распахнутые настежь окна показывали, что городу уже известно об освобождении. Воздух в городе казался каким-то необыкновенно свежим и чистым. Спешно отпечатанные маленькие листовки сообщали о том, что Коммунистическая партия Румынии призывает весь трудовой народ к оружию, чтобы бороться против немцев.
А он, Дрэган, вместо того чтобы сражаться, идет рядом с этим офицером и, надо же, готов обсуждать с ним данное партией задание… «Браво, Дрэган! И ты еще хочешь, чтобы тебе поручили что-нибудь поважнее!» Сердясь на самого себя, он с отвращением плюнул в сторону. Потом посмотрел на офицера и несколько резковато, словно желая дать ему понять, что он не тот человек, перед которым следует выказывать свое недовольство, спросил:
— А нельзя ли идти побыстрее, господин лейтенант?
Лейтенант не ответил и только прибавил шагу.
Их встретила девушка с византийскими чертами лица. Тряхнув своими пышными черными волосами, она подняла голову. Лейтенант и Дрэган остолбенели, увидев ее. Глаза у нее были большие, чуть удивленные, словно чем-то испуганные, лицо узкое, смуглое, тонкое. Держалась она настороженно, словно была готова немедленно отступить назад.
Вокруг нее громоздились кипы бумаг, вынутых из ящиков письменного стола. Через открытую дверь в комнату проникали длинные тонкие лучи солнца, и тени от фигур мужчин ложились на пол, на старинную мебель, на разбросанные бумаги.
На какое-то мгновение Дрэган словно забыл о своей свободе. А ведь он, возможно, был сейчас самым свободным человеком, потому что чувствовал себя не просто свободным, а свободным и активно действующим человеком. И вдруг видение только что перенесенных страданий вновь возникло в его сознании. Ему захотелось сказать: «Ты… ты химера моей смерти!»
Но он то ли испугался, то ли застыдился, опасаясь, как бы не произнести эту мысль вслух. Потом, не в силах удержаться, поглядел на девушку, в ее вопрошающие, притягивающие глаза, и подумал: «Кажется, она выглядит куда взрослее, чем вчера; лицо у нее стало более суровым».
Она тоже смотрела на него с подозрительным вниманием и напряженным удивлением, не спуская глаз.
— Чего вы на меня так смотрите? — громко спросил Дрэган.
— Вы?.. — пролепетала девушка.
