После этого Рудольф Леонидович как с цепи сорвался. Он стал крушить устои и наступать на горло тем, перед кем ещё вчера боялся и лишнее слово произнести. Врывался в кабинеты посреди совещаний, а то и чего более деликатного, и в конце концов вошёл в такой вкус, что остервенел окончательно, дав себе слово смести со своей дороги любое препятствие. И надо заметить, что ему начинало нравиться это состояние! Он словно бы ожил после пожизненной спячки, которая оказалась не сладким сном, а болезненным тяжёлым забытьём. Появилась жадность до работы, уверенность в силах и непоколебимое намерение всё одолеть и всего достичь. Он помолодел от возврата в это состояние далёкой юности, постройнел от бесконечной беготни по лестницам многоэтажных контор, ведомств и управлений, какие ему довелось посетить за эти дни, так что жена установила слежку за ним, чтобы узнать, с чего это он так посвежел и похорошел. Но разведка доложила точно: в порочащих связях замечен не был, бегает по вышестоящим начальникам с насущными мэровскими потребностями. Даже в лифтах ни с кем не уединяется: так бегает по лестницам, что лифты обгоняет на два этажа вперёд.
Теперь мэр каждое утро просыпался с радостью, а не с ленивым брюзжанием: «Господи, за что? Опять на эту проклятую работу, чтоб ей сгореть!». Он ужасался, каким сонным ленивцем сделала его власть. Или это они сами её такой сделали? И надо заметить, что от названия его должности как-то само собой отпало слово «новый». Он стал
Господи, как же лениво и неповоротливо наше чиновничество! – вот что ужаснуло его прежде всего. Беременная баба на девятом месяце больше прыти и энергии выказывает, чем эти деятели, у которых кроме полного равнодушия к своей профессии другие таланты начисто отсутствуют. Есть такой анекдот. Деятельного и одержимого своей профессией импресарио Сола Юрока некто из сонной орды советских чиновников как-то спросил: «У нас есть Отдел Культуры ЦК КПСС, Министерство Культуры СССР, Росконцерт, Культпросвет, Сбыткультснаб итак далее. Номы не успеваем наладить насаждение культуры по всей стране. А как же Вы один успеваете организовывать концерты по всему миру?». Артистичный американец «черниговского происхождения» любезно ответил: «Всё очень просто. Я работаю в Нью-Йорке, один мой сын – в Париже, другой – в Буэнос-Айресе. Вот и вся организация». А сколько у нас всевозможных комитетов, комиссий, отделов и подотделов, контор и контр с другими конторами, которые якобы занимаются благоустройством страны, но страна от такого «устройства» всё больше и больше откатывается к нормам давно минувших веков. С ума сойти: прокладку канализации преподносят как новшество двадцать первого века! Да она в Древнем Риме уже таковой не считалась.
– Вы тут сидите как гоголевские чиновники, – орал Рудольф Леонидович начальнику Кузьмы Кузьмича Авдею Авдеичу уже в Облцентре, – а там люди вынуждены по грязи и темноте пробираться до станции, чтобы уехать на работу! И ведь какие люди! Не быдло какое-нибудь, как вам всем тут кажется. Читают этого… как его? Га… Га-бо-рио и Мак… Ма-ки-авел-ли. Такой думающий народ уже не вдохновишь на лишения глупыми воззваниями: «Шуруй, вкалывай, жми на всю железку, лады! Родина вам этого никогда не забудет!». Забудет. Уже забыла!
– Да что же Вы, батенька, так разгулялись? – улыбнулся разбуженный и всегда от сонливости своей добродушный Авдей Авдеич, увидев перед собой переживающего за свой город мэра. – Давайте-ка чайку, а? Не хотите, как хотите. Вы поймите, громогласный Вы мой, что у нас ещё не назрел момент…
– Пока вы тут будете дозревать, чинуши-клуши, дорогу строить будет уже не для кого!
– Вон отседа! Ишь, как вас демократия-то избаловала. Поговорил бы ты у меня так в семидесятом году, – сорвался Авдей Авдеич, не привыкший к подобным поучениям в свой адрес, и прошептал вслед хлопнувшей двери: – Вот стерлядь какая!
За неделю Рудольф Леонидович испортил отношения со всеми вышестоящими начальниками, их заместителями и помощниками, и с заместителями и помощниками самих заместителей и помощников. А это такая армия – у Наполеона столько не было! Не только в Райцентре со всеми переругался, но и до Облцентра добрался. Даже тесть встревожился, когда до него дошли известия о революционных выходках зятя.
