— Во всяком случае, между ними установилось достаточно регулярное сообщение еще до перехода к сопространственным полетам; а что касается резонансного переноса, которым пользуемся, в частности мы, то до него им еще далеко. Сколько, я сказал, там обитаемых планет?
— Семнадцать.
— Ну вот, — усмехнулся он, — я невольно оговорился. На самом деле их восемнадцать. Или, еще точнее, — семнадцать и еще одна. Восемнадцатая планета — или первая, возможен и такой отсчет. Ее имя — Ассарт.
— Чем же она так отличается от других?
— Посидим тут, на берегу, — предложил Мастер. — Может быть, смешно — но мне редко удается посидеть вот так близ журчащей воды, посидеть и поразмыслить спокойно. Нас ведь мало, а мир велик…
— Вас — таких, как ты и Фермер?
— Даже если считать со всеми нашими эмиссарами, все равно, нас — горстка. А на уровне сил моих и Фермера — вообще единицы. Когда-то нас было несколько больше. Но, как и везде, где существует жизнь, разум, — расходятся мысли, мнения, оценки, желания. И люди расходятся. В таких случаях испытываешь облегчение от того, что мир велик и пути в нем могут не пересекаться.
— А если бы пересеклись?
— Н-ну… Мир велик, да; но он не слишком устойчив. Ваш уровень знания позволяет догадываться об этом, мы же знаем наверняка.
— Объясни, если это не трудно.
— Объясню с удовольствием — но не сейчас. Это разговор для спокойного, свободного времяпрепровождения, разговор, доставляющий радость — но для радости всегда не хватает минут. Поэтому вернемся к нашей теме.
— Я внимательно слушаю, Мастер.
— Ты спросил, чем отличается Ассарт.
— Да, — сказал я. — Может быть, интуиция подводит меня, но мне кажется, что для меня это будет не просто названием. Я прав?
— Да. Поэтому я и делюсь с тобой тем немногим, что мне ведомо. Видишь ли, поскольку эти планеты развивались параллельно, должен был неизбежно наступить миг, когда параллельные эти пересекутся. Это произошло достаточно давно. Возникла империя с центром именно в Ассарте. Почему? Планета большая, достаточно густо населенная; объединение населявших ее племен закончилось раньше, чем на других планетах — объединение, разумеется, не всегда мирное и бескровное, скорее, наоборот; и когда оно завершилось, инерция экспансии сохранилась. И когда технический уровень позволил — она устремилась вовне… Во всяком случае, так мы представляем.
— Понятно.
— Но, поскольку все проходит, миновал и отведенный империи срок, и семнадцать планет — одни раньше, другие позже — начали уходить из-под единой власти. Эти семнадцать уходов, или освобождений, означали для Ассарта семнадцать тяжелых поражений. И в этом человечестве что-то сломалось, видимо. Развитие замедлилось, кое в чем пошло даже вспять. Но похоже, что эти сведения… — Он умолк.
— Что же, — сказал я, — картина знакомая.
— Да, это не редкость в населенных мирах, и именно поэтому мы не стали обращать на тамошние процессы особого внимания: Мирозданию они ничем не грозили. — Он хотел сказать еще что-то, но смолчал.
— Что же изменилось? Вы решили вмешаться в планетарные процессы? Мне кажется, вы этого избегаете. Во всяком случае, на то, что происходит на моей планете вы, похоже, не обращаете особого внимания.
— Обращаем ровно столько, сколько вы заслуживаете. Ваша планета, да и весь ваш регион Галактики еще не так скоро начнут играть сколько-нибудь заметную роль в развитии Мироздания…
Ему была свойственна этакая округлая, академическая манера выражаться, если даже речь шла о вещах, требовавших вроде бы более приземленного, что ли, отношения. Я подозреваю, что ему нравилось слышать самого себя — черта, свойственная многим. Так я подумал, но вслух сказал другое:
— Ладно, значит, развитие планеты замедлилось. Что же она — так важна для бытия миров?
(Это было в пику ему: не один он умеет выражаться округло!)
— Я сказал уже: повседневные дела, не более.
— Хотелось бы услышать подробнее.
Хотя я и перебил его, он не обиделся: знал, что сейчас у меня есть такое право.
— Разумеется. Вернемся в дом — воспринимать объяснения легче, когда видишь все своими глазами.
Пока мы возвращались, неторопливо ступая по легко пружинившей траве, я попробовал заговорить о том, что, если быть откровенным, сейчас волновало меня куда больше, чем все шаровые звездные скопления Галактики, оптом и в розницу.
— Мастер! — сказал я. — Где она?
Сперва он лишь покосился на меня и нахмурился; возможно, мой вопрос показался ему неуместным или бестактным. Но коли уж я заговорил об этом, отступать было нельзя. Он же, со своей стороны, прекрасно понимал, что если он хочет отправить меня с каким-то заданием, связанным с риском, то нельзя оставлять между нами каких угодно недосказанностей.
— Мне нетрудно понять, что у тебя сейчас на душе, — сказал Мастер, и я поверил ему. — И хотя так делать не полагается, я мог бы — ну, хотя бы позволить тебе увидеться с нею, пусть и ненадолго. Но я этого не сделаю.
Кивком головы он как бы поставил печать под сказанным.
— Прежде всего я хочу знать: нужно ли было так поступать с нею? Она ведь могла жить еще долго-долго…
