За косой величественно хмурый Андуин принял прозрачные струи Серебрянки; лодки развернуло и быстро понесло к югу. Вскоре светлая фигурка Галадриэли стала маленькой и чуть заметной чёрточкой, светящейся искоркой в ладонях рек, словно окошко, горящее в лучах заходящего солнца на дальнем холме или озеро, увиденное с горной вершины. Фродо почудилось, что искра вдруг вспыхнула — это Галадриэль вскинула руки в последнем прощании, — а потом попутный ветер донёс до них песню, едва различимую, и всё-таки звонкую. Но теперь Владычица пела на древнем языке заморских Эльфов, и Фродо не понял слов. Мелодия была прекрасной, но разбередившей душу хоббита. Незнакомые слова словно впечатались в его память, и, спустя много времени, он попытался хотя бы примерно перевести их (наречие было эльфийско-былинным, да и речь шла о вещах, мало известных в Средиземье):
"О! Облетает листва, как дождь золотой, дождём под ветром слетает! И бессчётны, как крылья деревьев, годы. Годы летят, подобно глоткам ароматного светлого мёда в залах за Запада краем, где Варды свод голубеет, где голос её королевский в песне священной звёзды дрожать заставляет. Но кто же, кто наполнит мне кубок сегодня? Ибо Горящая, Варда, Звёзд Королева, ныне руки свои, облака, с Вечнобелой горы поднимает, и покрыла тень все пути, все дороги. Тьма из Чёрной страны лежит на пенных валах, что меж нами, и мглою сокрыты алмазы Калакирии навеки. О Валимар! Ты утрачен, утрачен для тех, кто с Востока, сегодня. Так прощай же! Прощай! Ты Валимар отыщешь, быть может. Может быть, именно ты отыщешь его. Так прощай же!"
Варда — имя Владычицы, которую эльфы Средиземья, страны изгнания, зовут Элберет.
Неожиданно Андуин свернул к востоку, и высокий, поросший деревьями берег скрыл от Фродо Благословенный Край. Больше он там никогда не был.
Передышка оборвалась, как дивный сон. Путешественники плыли на юго-восток. Отражающееся в реке солнце слепило их наполненные слезами глаза. Гимли плакал, ничуть не таясь.
— Я кинул последний взгляд на самое прекрасное в мире, — печально сказал он сидевшему за ним Леголасу. — Теперь я уже ничто не назову прекрасным, кроме её дара.
С этими словами он прижал руку к груди.
— Скажи мне, Леголас, ну зачем я решился на этот поход? — вытирая слёзы, заговорил гном снова. — Ведь про главную-то опасность я, оказывается, не знал! Прав был Элронд, сказав, что никому не известно, какие испытания встретятся нам на пути. Я боялся мучений во Тьме, но этот страх меня не остановил. Но если б я знал, какая опасность таится в свете и радости, то ещё из Раздола ушёл бы домой. Потому что, поймай меня завтра же Враг, муки горше, чем сегодняшнее прощание, ему не придумать. Горе Гимли, сыну Глоина!
— Нет! — возразил Леголас. — Горе всем нам! И всем, кто бродит по миру в эти последние дни. Ибо каждый из нас обречён находить и терять, как плывущие в лодке без вёсел по течению. Но тебе ещё повезло, Гимли, сын Глоина, ибо ты добровольно согласился потерять то, что теряешь, хотя мог решить и иначе. Однако ты не покинул товарищей, и наименьшей наградой за твой выбор послужит тебе немеркнущая память о Лотлориэне, которая навсегда останется в твоём сердце чистой и незапятнанной.
— Память? — с сомнением переспросил Гимли. — Спасибо тебе за добрые слова, но память — слишком холодное утешение. Ведь память — лишь зеркало ушедшей жизни, будь даже оно чисто, как Келед-зарам. Во всяком случае, так говорит сердце гнома Гимли. Возможно, эльфы смотрят на это несколько иначе. Я слышал, что для вас воспоминания — как живая жизнь. У гномов не так, ибо для нас они не более, чем сон.
Впрочем, хватит себя травить. Разговорами горю не поможешь… и ледяной ванной, между прочим, тоже. Лодка и так перегружена, а нас вон вынесло на самую стремнину. — Гном сел поудобнее, взялся за вёсла и начал выгребать к западному берегу — туда, где виднелась лодка Арагорна.
