— Не хули Владычицу Галадриэль! — жестко оборвал его Арагорн. Ты не знаешь, о чем говоришь. В ней и в этом краю нет зла — если только человек не принесет его сюда сам. Тогда — пусть остережется! Я же сегодня усну без страха — впервые после Светлояра. Пусть сон мой будет глубок и хоть на время унесет мою скорбь! Я устал телом и духом. — Он улегся на ложе и тут же уснул.
Другие вскоре последовали его примеру, и ни звук, ни кошмар не тревожил их сна. Проснувшись, они обнаружили, что лужайка перед шатром залита ярким светом, а струи фонтана взлетают ввысь и падают, мерцая на солнце.
Они провели в Лотлориэне несколько дней — как им вспоминалось после. Все время, пока они жили там, сияло солнце — лишь изредка выпадал ласковый дождь; проливался и убегал, оставляя все свежим и чистым. Воздух был прохладен и нежен, как ранней весной, однако они ощущали вокруг глубокий задумчивый покой зимы. Им казалось, что они ничего не делают — лишь едят, пьют и отдыхают, да бродят среди деревьев; и этого было довольно.
Они больше не видели Владыку и Владычицу и мало разговаривали с эльфами; ибо большинство эльфов говорило только на своем языке. Халдир простился с ними и ушел назад, к северным границам, где теперь неусыпно сменялись стражи и собралось много воинов — с тех пор, как Отряд принес вести о Мории. Леголас почти все всё время проводил с галадримами и после первой ночи не спал с товарищами, хотя возвращался, чтобы есть и беседовать с ними. Часто, уходя бродить по лесу, он уводил с собой Гимли, и другие дивились этой перемене.
Теперь, когда товарищи сидели или гуляли вместе, они говорили о Гэндальфе, и всё, что они видели или знали о нем, живо вставало перед ними. Тела их исцелялись от ран и усталости — скорбь же становилась острее. Часто слышали они неподалеку голоса эльфов и знали, что те в песнях оплакивают Гэндальфа, ибо ловили его имя среди нежных и грустных слов, которых не могли разобрать.
Мифрандир, Мифрандир! — пели эльфы. — О Серебристый Странник! — так звали они его. Но когда Леголас бывал с друзьями — он отказывался переводить им песни, говоря, что у него не достанет умения и что для него утрата еще слишком свежа — повод для слез, не для песен.
Первым, кто вложил свою грусть в слова, был Фродо. Он редко складывал песни или стихи; даже в Светлояре он больше слушал, чем пел сам, хотя в памяти его хранилось множество песен, сочиненных до него. Но теперь, когда он сидел у фонтана в Лориэне и слушал голоса эльфов, думы его приняли облик песни, которая показалась ему красивой; однако едва он попытался повторить её Сэму — от нее остались лишь клочки, пожухлые, как горсть опавшей листвы.
— Ого, да вы скоро побьете господина Бильбо! — одобрил Сэм.
— Боюсь, что нет, — сказал Фродо. — Но это лучшее, что я могу сделать.
— Нет, господин Фродо, я ж слышу, — возразил Сэм. — А вот если б вы еще сказали про его фейерверки — ну, хоть словечко, вроде этого:
— Нет уж, Сэм, это я оставлю тебе. Или Бильбо. Но… хватит, я больше не могу говорить об этом. Мне подумать страшно, как я ему принесу эту весть.
Однажды вечером Фродо и Сэм вместе гуляли в прохладных сумерках. Им обоим снова было беспокойно: Фродо окутала тень расставания: каким-то образом он знал, что близится время, когда он покинет Лотлориэн.
— Что ты теперь думаешь об эльфах, Сэм? — спросил он. — Я тебя как-то уже спрашивал об этом — целую вечность назад, кажется; но ты много их повидал с тех пор.
