— Я тоже подумал о нем, — кивнул Арагорн. — Нам пришлось столкнуться с этими полуорками в Хельмовой Бездне. Теперь-то мне ясно, что этот Осинник — Саруманов шпион; но я не знаю, шпионил ли он и для Черных Всадников или только для Сарумана. У этих лиходеев не поймешь, состоят они в сговоре или собираются предать друг друга.
— Ну а всех вместе, — сказал Мерри, — их было никак не меньше десяти тысяч. Целый час они шли через ворота. Некоторые двинулись по тракту вниз к Бродам; а остальные повернули и отправились на восток — там через глубокое ущелье, в котором бежит река, перекинут мост. Если встанете, сможете его увидеть. И все они пели пронзительными голосами и смеялись — шум был страшный. Я подумал, что для Роханда настали черные дни. Но Древобрад не двигался. Он сказал: «Этой ночью я занят Исенгардом — скалами и камнями».
Но, хотя я и не видел, что делалось в темноте, я понял, что дивье двинулось к югу, как только ворота захлопнулись. Наверное, сводить счеты с орками. Утром они были в долине; во всяком случае, там стояла непроглядная мгла.
Как только Саруман услал свое воинство, пришел наш черед. Древобрад спустил нас вниз, подошел к воротам и принялся колотить в них, зовя Сарумана.
Никакого ответа; только камни и стрелы со стен. Но стрелы — не защита от энтов. Они задевают и раздражают их, конечно, так же, как нас укусы мух. И энт может весь быть утыкан орочьими стрелами, но они не принесут ему серьезного вреда. Отравить энтов нельзя, а кожа у них упругая и толстая, плотнее, чем кора. Чтобы серьезно их ранить, нужны острый топор и сильная рука; но ни один дровосек, единожды тронувший энта, никогда не нанесет второго удара. Кулак энта сминает железо, как тонкую жесть.
Когда в Древобрада вонзилось несколько стрел, он разгорячился — «стал очень тороплив», как сказал бы он сам. Он громко протрубил: «хуум-хом», — и к нему подошло еще около дюжины энтов. Разгневанный энт ужасен. Их пальцы вцепились в скалу, и они изорвали ее, как хлебную корку. То, на что древесным корням понадобились бы столетия, заняло у них несколько мгновений.
Они толкали, тащили, трясли, колотили — и в пять минут огромные ворота обратились в развалины; некоторые начали уже вгрызаться в стены, как кролики в капусту. Не знаю, что подумал Саруман, но что поделать с этим — он не знал. Должно быть, за последнее время его колдовская сила уменьшилась, во всяком случае, он, по-моему, не обладает ни твердостью, ни открытым мужеством — один, в опасности, без армии рабов, механизмов и других вещей, если вы понимаете, о чём я говорю. Он совсем другой, чем старина Гэндальф. Хотел бы я знать, не обязан ли он своей славой главным образом своему ловкому воцарению в Исенгарде.
— Нет, — возразил Арагорн. — Когда-то он был достоин своей славы. Знания его были глубоки, ум остер, руки удивительно искусны; и сила его превышала разум других. Мудрых он убеждал, остальных — запугивал. Силу свою он сохранил до сих пор. Не многие в Средиземье остались бы невредимы, решись они побеседовать с ним один на один даже сейчас, когда он потерпел поражение. Гэндальф, Эльронд и, возможно, Галадриэль — теперь, когда лиходейство его обнаружилось — да еще кое-кто.
— Энты невредимы, — сказал Пин. — Один раз он почти сумел обойти их, — но только один раз. И во всяком случае, он их не понял; и сделал огромную ошибку, не приняв их в расчет. Он не имел никаких планов насчет них, и поздно было придумывать что-то, когда они взялись за дело. Когда началась наша атака, немногие крысы, которые еще оставались в Исенгарде, полезли из всех щелей — стоило только энтам пробить их. Людей энты отпускали после допроса, две или три дюжины ушло только с этой стороны. Но я не думаю, что хотя бы нескольким оркам удалось спастись. От дивья не уйти; а лес вокруг был полон ими, так же как тот, что спустился в долину.
Когда энты разбили в пыль порядочный кусок южной стены, а слуги сбежали и бросили его, Саруман запаниковал. Он, наверно, был у ворот, когда мы прибыли: вышел полюбоваться на свое достославное воинство. Когда энты пробились внутрь, он быстро отступил. Они сперва не заметили его. Но небо открылось, звезды светили ярко, и Торопыга вдруг закричал: «Убийца деревьев! Держите убийцу деревьев!» Вообще-то Торопыга существо мягкое, но Сарумана он ненавидит люто: его народ жестоко пострадал от орочьих топоров. Он прыгнул вперед, а он может нестись как ветер, когда разъярится. По дороге от внутренних ворот торопилась бледная фигура, мелькая меж теней столбов, и она уже почти достигла лестницы к башенной двери. Дверь была близка… к несчастью. Торопыга так торопился за чародеем, что лишь несколько ступеней отделяло того от плена и удушения, когда он проскользнул в дверь.
