– Это довольно странная и печальная история,– начал он, помолчав.– Когда мир был юным, а леса — дикими и бескрайними, энты, энтийские жены и энтийские девы жили вместе. О прекрасная Фимбретиль[355], о легконогая Ветвейя![356] О годы, когда мы были молодыми!.. Но сердца наши росли по–разному. Энты привечали все, что видели. Иное дело — жены энтов. Энтам нравились деревья–великаны, дремучие леса, высокие горы. Они пили из горных рек, а ели только то, что деревья роняли им прямо под ноги. Эльфы выучили энтов разговаривать, и мы подолгу беседовали с нашими деревьями. А женам нашим больше пришлись по вкусу солнечные поляны и деревца, растущие по опушкам. Они сразу примечали в кустах спелую ягоду ежевики, а в ветвях — дикое яблоко. Весной они бродили среди цветущих вишен, летом — по зеленым травам на заливных лугах, а осенью — меж роняющих зерна колосьев. Но подруги наши даже не пытались разговаривать со своими любимцами. Они хотели только одного — чтобы те слушались и повиновались. Энтийские жены приказывали своим подопечным расти так, а не иначе, цвести так, а не иначе. И листья должны были зеленеть по указке энтийских жен, и плоды вызревать, когда угодно было госпожам, а не в иное время… Им были по душе порядок, изобилие и покой; под этим они разумели, что все должно держаться своих мест, а уж места они сами подберут. Мало–помалу энтийские жены насадили сады и переселились туда. Мы же, энты, по–прежнему бродили по лесам, а в сады если и забредали, то изредка. Когда на северные страны пала Великая Тьма[357], энтийские жены переправились через Великую Реку, заложили там, на другом берегу, новые сады, возделали новые поля — и мы стали видеть наших подруг еще реже. Когда же Тьма потерпела поражение, сады энтийских жен расцвели пышным цветом, а колосья на нивах пригнулись к земле под тяжестью зерен… И вот люди мало–помалу переняли их искусство, и наши жены стали пользоваться у них великим почетом и уважением. А мы остались для людей легендой, тайной лесных чащоб… Но мы до сих пор живем на прежнем месте, а сады наших жен разорены и преданы запустению. Эти земли теперь зовутся у людей Бурыми Увалами. Помню, во времена, когда Саурон воевал с людьми Запада, меня охватило желание еще раз взглянуть на Фимбретиль. Когда мы виделись с ней в последний раз, она показалась мне по–прежнему прекрасной, хотя мало осталось в ней от юной девы, с которой бродил я по лесам в прежние времена. Тяжкие труды согнули стройные спины энтийских жен, солнце обожгло их щеки, волосы выгорели и стали цвета спелой пшеницы, а щеки сделались красными, как яблоки. Но глаза остались прежними, энтийскими… И вот мы переправились через Андуин, пришли в землю наших жен — и не увидели ничего, кроме пустырей и пожарищ, ибо ту землю опалила война. Жен своих мы там не нашли. Долго звали мы их, долго искали, расспрашивая всех и каждого: где они? В какую сторону направились? Одни пожимали плечами, говоря, что никогда не встречали их, другие уверяли, будто видели, как они снялись с места и двинулись к востоку, третьи указывали на запад, четвертые — на юг. Поиски наши были тщетны. Как мы горевали! Но Дикий Лес позвал нас обратно — и мы вернулись. Много лет не могли мы смириться с утратой, выходили в мир, искали, бродили по дальним странам, побывали и там, и здесь, и все звали наших жен, звали по именам — а какие прекрасные у них были имена! Но время шло, и мы все реже покидали Лес, а если и покидали — то уже не уходили далеко от него. У нас не осталось ничего, кроме воспоминаний, а бороды наши выросли и поседели… Эльфы сложили о наших Великих Поисках не одну песню. Некоторые из этих песен певали когда–то и люди. Но мы, энты, не слагаем песен о своих женах, мы просто поем их имена, и нам этого достаточно. Мы верим, что еще повстречаем их, и тогда, быть может, нам удастся разыскать страну, где мы сможем жить вместе, не тоскуя по другим краям, страну, где будет хорошо и нам, и им. Есть древнее пророчество, где говорится, что энты встретят своих жен только тогда, когда и мы, и они утратим все, что имели… Что ж! Может статься, это время не за горами. Вчера Саурон сжег сады наших жен, завтра, быть может, дохнет смертью на наши леса… У эльфов есть песня об этом. По крайней мере, я понимаю ее именно так. Когда–то эту песню пели по всей Великой Реке. Но сложили ее не мы — на нашем языке она получилась бы куда длиннее! И все же мы знаем ее и частенько мурлычем себе под нос. Вот как звучит она на вашем наречии:
ОН:
ОНА:
