Фродо почему–то был уверен, что Голлум на сей раз говорит почти правду. Может, он действительно отыскал выход из Мордора, — по крайней мере, сам нашел дорогу, о которой говорит? Между прочим, от Фродо не укрылось, что Голлум сказал не «мы», а «я»: это был верный, хотя и редкий знак, что в Голлуме на миг проснулись остатки какой–то былой искренности. Но все равно нельзя было недооценивать коварство Врага. Что, если Саурон сам устроил ему этот побег — или намеренно посмотрел на него сквозь пальцы? Да и Голлум наверняка что–то скрывал.
– Еще раз спрашиваю — охраняют эту потайную дорогу или нет? — допытывался Фродо.
Но упоминание об Арагорне повергло Голлума в самое мрачное расположение духа. Он принял оскорбленный вид завзятого лгуна, которого заподозрили во лжи именно тогда, когда он один–единственный раз сказал правду, — ну, не всю, ну, часть правды, ну, и что с того?
– Так стерегут твою тропу или не стерегут? — еще раз спросил Фродо.
– Может быть, и стерегут, все может быть. В этой стране везде опасно, — угрюмо буркнул Голлум. — Везде! Везде! Хозяин должен попробовать ту дорогу или сразу идти домой. Нету других дорог.
Больше от него ничего нельзя было добиться. Названия опасной башни и перевала он не знал — а может, просто не захотел сказать.
А назывался перевал Кирит Унгол[428], и название это было окружено ореолом ужаса. Арагорн, наверное, сразу растолковал бы хоббитам, что оно означает, а Гэндальф смог бы вовремя предостеречь их. Но хоббиты были предоставлены сами себе. На совет Гэндальфа или Арагорна рассчитывать не приходилось — Арагорн был далеко, а Гэндальф стоял среди развалин Исенгарда и сражался с Саруманом. Предательство задержало его в пути. Но даже в час вынесения приговора, даже когда на ступени Орфанка, брызнув пламенем, упал
Может быть, Фродо, сам того не зная, почувствовал это — точь–в–точь как прежде на Амон Хене, хотя ни капельки не сомневался, что тень Морийской бездны поглотила Гэндальфа навеки. Он опустился на землю и долго сидел, понурившись и припоминая все, что слышал от Гэндальфа. Однако на сей случай волшебник никаких советов, кажется, не давал. Вот уж поистине, не вовремя лишила их судьба наставника и советчика! Они остались одни слишком рано. Черная Страна была тогда еще так далеко! Как туда проникнуть, Гэндальф никогда не говорил. А может, он и сам не знал дороги?
В северной твердыне Врага, Дол Гулдуре, Гэндальф побывал. А Мордор, Огненная Гора и Барад–дур? Пробирался ли он туда хоть раз с тех пор, как Черный Властелин, вновь обретя силу, вернулся в свои прежние владения? Фродо подозревал, что нет. Значит, он, невеличек из Заселья, обычный хоббит из далекой, тихой деревушки, должен каким–то образом найти дорогу, по которой не смогли или не осмелились пройти даже Великие! Злой ему выпал жребий! Но он выбрал свою судьбу сам, сидя у собственного камина, выбрал той достопамятной весной прошлого года, далекой и странной весной, которая казалась теперь главой из книги о юности мира, о временах, когда цвели Золотое и Серебряное Деревья… Выбор предстоял тяжкий. Какой дорогой идти? А если обе дороги ведут к ужасной гибели — тогда, спрашивается, что толку выбирать?
День все не кончался. Над серой ямой, где притаились трое путников, стояла глубокая тишина. Молчание было почти осязаемым — казалось, оно, как плотное покрывало, окутывает и отделяет их от остального мира. Вверху круглился бледный купол неба, прочерченный дымными полосами, неизмеримо и безнадежно далекий. Неподвижные толщи воздуха меж землею и небом, казалось, насыщены были тяжкой, давящей думой.
Орел, парящий в вышине, и тот вряд ли заметил бы хоббитов; угнетенные тяжестью своего жребия, они сидели, молча закутавшись в тонкие серые плащи, и не шевелились. Может, взгляд зоркой птицы и задержался бы на Голлуме, который лежал, распростершись на склоне ямы: ни дать ни взять человечек. Правда, уж очень он напоминал детский скелет. Руки и ноги у него исхудали так, что от них остались кожа да кости, а лохмотья одежды почти истлели… «Ради такого доходяги не стоит и утруждаться», — решил бы, наверное, орел.
Фродо сидел, уперев подбородок в колени, а Сэм откинулся на спину, заложил руки за голову и блуждал взглядом в пустынных небесах. Капюшон он на всякий случай надвинул поглубже.
