— Что ж, благодарю вас! — сказал, подымаясь, Ратур. — А поскольку я заранее знаю, каков будет ваш ответ — ведь вы человек чести, — позвольте дать вам добрый совет. Сегодня вечером мне стало известно, что ваши финансовые дела немного расстроились. Вам представляется редкая возможность поправить их, притом самым приятным образом. Теперь вы знаете госпожу Моррель. Лучшей партии вам не найти, и пусть ее отчаяние еще слишком велико — со временем она утешится, особенно, если вы приложите все силы, чтобы приблизить эту минуту. По моим расчетам, госпожа Моррель обладает состоянием приблизительно в два миллиона франков. К тому же она чрезвычайно хороша собой, да и моложе многих незамужних девиц. По-дружески советую вам учесть это.
— Благодарю, — с саркастической улыбкой обронил дон Лотарио. — Но предоставьте мне самому искать себе подругу жизни, господин де Ратур. Да и ваши планы в отношении Терезы могут, чего доброго, не оправдаться, и тогда вы наверняка пожалеете, что уступили госпожу Моррель другому. Так что подумайте прежде всего о себе!
— Кажется, вы сомневаетесь в моей любви к Терезе! — с негодованием вскричал Ратур.
— Вовсе нет, — ответил дон Лотарио, — однако осторожность не помешает. И вот еще что! В Париже я с удивлением прочел в газетах, что вы по-прежнему находитесь в руках правосудия, что бежать вам не удалось. Как это возможно? Или здесь какое-то недоразумение?
— Вероятно, — пояснил Ратур, — за меня приняли другого заключенного. Но потом все выяснилось. Иначе я бы уведомил власти, что мне удалось бежать. Ведь какая была бы трагедия для кого-то другого быть казненным вместо меня, разве что он сам заслуживал гильотины. А теперь простите за столь поздний визит. Прощайте! Завтра жду вашего письма.
Он хотел пожать руку дону Лотарио, однако тот ловко уклонился от подобного проявления дружеских чувств. Ратур удалился.
— Он любит Терезу! И она любит его! Боже милостивый, такого я не вынесу!
Это были единственные слова, вырвавшиеся из груди молодого человека после ухода Ратура. Потом он облачился в меховое пальто и вышел на зимнюю улицу.
Одно было ему ясно: он не вправе выдавать Ратура. Каким бы ни было его отношение к Терезе, теперь он уже не вправе заводить речь о прошлом этого человека. Правда, скажи он об этом, ни граф, ни Тереза, возможно, не догадаются, что он ревнует девушку к Ратуру. Но дон Лотарио сознавал, что обвинил бы преступника не просто из чувства долга — скорее, он сделал бы это, чтобы избавиться от соперника. А такого его честь, его совесть ему не позволят. Вправе ли он делать несчастной еще и Терезу? Он, конечно, сомневался в правдивости того, что рассказал ему Ратур, и по-прежнему считал его хитрым и коварным лжецом. Однако это не означало, что Тереза и в самом деле не могла полюбить Ратура. Нет, говорить нельзя! Ему придется мириться с тем, что этот человек будет рядом с Терезой.
Смертельно усталый, на пределе своих жизненных сил, дон Лотарио возвратился домой, сел к письменному столу и написал Ратуру всего три слова: «Я буду молчать».
На глаза ему попался листок бумаги, который дал ему в дорогу лорд Хоуп. В последнее время наш герой часто в него заглядывал. Там были собраны общие жизненные правила — своего рода заповеди, свидетельствующие об огромном жизненном опыте лорда и о глубоком знании человеческого бытия. Сейчас взгляд молодого испанца надолго приковала к себе одна из заповедей:
«Если ты считаешь, что не в силах вынести какое-либо несчастье или какую-либо неприятность, попытайся хотя бы противостоять им. Если убедишься, что силы твои слишком слабы или несчастье чрезмерно велико, всегда есть время отступить!»
— Я попытаюсь! — сказал, глубоко вздохнув, дон Лотарио и отложил листок в сторону.
На следующий день дон Лотарио проснулся поздно. Едва он очнулся от сна, слуга вручил ему письмо, которое пришло около часа назад. Оно гласило:
